В стене каморки кафельная печь. Стол прежний, на бедрастых ножках, два стула, кровать железная. Обои разными цветочками, да больше васильками.
Сергей все рассказал другу.
Пармен подумал, опустив голову. Прошелся по комнате и снова сел на кровать.
— Что сказать? Битва грандиозная, потери колоссальные, и соседи сохранят о ней память в веках. Все полководцы разошлись пораженные. Но один-то заметил, что перелом наметился в его пользу.
Сергей усмехнулся.
— Николай Ильич.
— Он в этом сражении не более как ефрейтор.
И что я тебе про него говорил, это он сам в собственном представлении. Ну, что-то есть. А так усердный человек.
Хорошая память, и благодаря этому много вызубрил. Но ефрейтор стойкий в своем окопе. Его можно уничтожить, но в плен — нет. Отношение к тебе необъяснимо.
— Из-за отца, — сказал Сергей.
— Не главное для него. Скорее всего, главного-то и нет. Просто понял: пустое у вас. Доченьку знает, по глазкам, по глазкам. Да и жизнь прожил. Мужик наблюдательный. А с цитатой из записки — напрасно.
Нельзя!
Пармен снова прошелся по комнате и, остановившись перед Сергеем, сказал:
— Было не время для извинений в тот момент, но ты извинись Полина Петровна правильно показала к ногам его. Откуда он знает, что цитата пришла к тебе в голову из записки? Отец сказал? А отец не говорил. Вон что получается. Он за эту рублевку месяц дрова колол.
Не просто колол, а показывали среди двора. эту, Серега, рублевочку прилепили к его спине на всю жизнь. Ты и гляди, с кем он и где он? Унижение свое поняв, в душе стал непобедим. Не холуй! Ты его в минувшем сражении атакой в лоб потряс и смял.
Сергей встал, слегка отстранил Лазухина.
— Иди сядь. И за гимнастерку не хватай и пуговицы не верти. Он трость поднял. А если бы ударил? Что же, мне кулаками в ответ? Нет, кулаком бы я его не ударил!
А вот жить бы не стал. Зачем же, испытав унижение, самому унижать!
— Ладно, еще не остыло… В битве участвовала и женушка Николая Ильича, рангами повыше, милая Иринушка, как он ее зовет. Свернувшись, в покое поживает. Нс любит, когда нарушают. Себя бережет, ленью лоснится. Поднялась бы а куда? Красоты необыкновенной была. И в настоящем, чуть ты ей свиданье не назначил, напомнил Лазухин про недавнюю сценку на площяди. — Ты ее слегка поразил. Все уже залежалось, а ты из-под рухляди что-то задел. Вон как у нее глазок-то пошел — вкось, вкось. А загадка в лице-то! В шестнадцать лет она в барина влюбилась. Викентия Ловягина.
Вот тут через дорогу с матушкой жила. Да так влюбилась, что мать ее к кровати привязывала, чтоб не сбежала, била веником, свертывала ей руки вожжами, а она свое: «Люблю!» Откуда знаю? Да прожил всю жизнь на этой улице, наслушался. Так что уже и установить невозможно, что от кого… Матушка цену любви барской знала. Домик был, а в домике должницей жила. Решила из зависимости своей выйти и дочь спасти из неволи.
Бросилась она к миллионщику. Был такой. Додонов. Он домик будто бы и выкупил. Барин проклял. За измену какую-то особую. Сама слезы Иринушкины вытерла, уломала, как-то уговорила и выдала за Николая Ильича. Он как раз к тому времени подрос, чуть не адвокат.
Как сына его берегла и учила. На том и смирились. Теперь своя дочка. К ногам ее пал солдат, сдаваясь в плен. Она погрозилась жезлом в окно пятого этажа.
Погрозилась, но в плен тебя не взяла, дала полную волю. С волей ты и пришел ко мне.
Лазухин взглянул на его колени, подал ему щетку.
— Пыли на тебе. Вся поднялась и осела.
Сергей подержал щетку и кинул ее.
— Да что ты привязался ко мне.
— Это так, безусловно, второстепенный участок сражения с Николаем Ильичом. И на него и на тебя основная масса пыли осела. Л вот где главное проявилось?
Перелом какой-то был, но без маршальского жезла где ж нам разобраться.
— Зарекся теперь рассказывать тебе. Пуговицы только крутишь. Вот, Сергей оторвал висевшую на ниточке пуговицу, убрал в карман. — И что за привычка.
Ты бы хоть откручивал и собирал, что ли, альбом бы завел на память. Надо бы разок поглядеть, как ты с женщинами разговариваешь где-нибудь в трамвае.
— А я прошу, меня не цитируй. Трактирщика вон в историю втянул. Тот написал еще до революции, не роман, строчку какую-то одну, а какое значение чувства и мысли.
Сергей махнул рукой.
— Без толку с тобой разговаривать.
— Может, у нее зависть?
— Какая зависть?
— Ас чего она показала на Феню. И тебе совет дала: «Ей поклянись!» Все одной, а Лийке-то чего?
— Не понимаю.
— У женщин спроси, с чего они иногда друг другу дорогу не уступают. Сам видел. Сошлись на улице.
Кругом мужики идут, а они свои отношения выясняют.
Ноздри раздувают, щипают и шипят с улыбкой. Одна за ворот, и другая ее, одна за волосы, и та. Улыбаются и шипят. Дворник их из кишки посторонил, чтоб прохожим не мешали. А они на мостовой. Милиционер их в сторону: движение задерживают. Они на той уж стороне волосы взаимно завивают и расплетают. Подошел милиционер к дворнику и спрашивает: «Чего это они?»
