Подтягивали старое, не раскрытое полицией дело — по подсчетам в минуты все-то и произошло. А вскоре, поздно вечером, на пруду топорами были изрублены двое рабочих. За политику, за листовки. Топтали на льду молоденького Демушку Елагина, нахлебался горячего и соленого с кровью. Не с псиной ли стаей, с ее тяжелыми каблуками, с запашком потным познакомился? Уже пихали в прорубь, льдом лицо драло, и накрывали, накрывали. Обхлебывался ледяной водой, и накрывали, накрывали. Выстрел раздался. Отпустили. Скрипучим снежком приблизился кто-то, нагнулся, теплым самогонцем подышал. Желании. Шел он будто бы от «спальни»: так назывались дома неподалеку от пруда, на горе — ночлежки фабричные. Шел, как говорил, из гостей.
Услышал он крики и бросился, стал стрелять, заорал: «Полиция!..» Утром убитых вытащили баграми из проруби. Народ собрался. В роще и на горах люди стояли.
А в низинке-то окровавленные. Да будто Викентии в санях промчался, красную шапку его, влетавшую в улицу, видели. Лавочники ручкой ему махали.
Барин в те дни в усадьбе сидел.
— А Желавин приехал накануне. По поручению барина, в трактир, по делу, какие-то бумаги подписать, — все помнил Николай Ильич.
— Трактир что, ловягинский?
— Хозяин другой. По договору из ловягинского имения доставлялись продукты: мясо, дичь, клюква зимой для киселей.
— Сомневаюсь, чтоб барин в «псиную стаю» полез.
Своего мяса вволю всякого, Николай Ильич. Умел и сам оторвать. Словом-то, барин. Да какой! Вожжи рвал, в ледяной воде купался.
— Возможно, такой и нужен был. Один, волк. А стая сильнее.
— Изорвут? Стая-то псиная, — сказал Лясин.
— На волка и яма бывает. Там и мухи сожрут. Выбора не было.
— А не заглянуть ли нам в эту яму? Как раз и темно. С ветерком вдруг что и освежит. Чем черт не шутит.
Бывший додоновский дом светил окнами, разные абажуры в них: голубые, зеленые, оранжевые. Другие люди живут, терялась за годами и история, но что-то иногда поскрипывало, будто хозяин спускался по лестнице в восьмом часу.
Двое прошли мимо подъезда и свернули за угол во двор, темный, глуховатый. За забором сараи и голубятня, проход рядом. Виднелась крыша, высокий тополь, Дверь с черного хода теперь не закрывалась: жизнь на две улицы. Они вошли. Время будто вернулось назад.
Тусклая лампочка освещала небольшие сени и деревянную лестницу в каменных стенах. Ступеньки дубовыми плахами круто положены. Наверху площадка, высокие закрытые двери в общий коридор.
— Вон там, — показал Николай Ильич на небольшую дверь чулана.
Лясин поднялся по лестнице, раскрыл дверь в коридор и посмотрел. Справа еще лестница, давно уже не мраморная. Внизу ниша — вход. И поворот. Чуть отошел в сторону — ниша скрылась.
«Все так, да не так», — подумал Лясин.
Спустился к Николаю Ильичу. Ощупал на двери скобы засовные, ушки кованые для замка. Повернулся и, поблескивая глазами из-под кепки, просчитал ступеньки, так, как будто поднимался по ним: раз, два, три… быстрей, быстрей. И вон туда — в чулан… Не пускалось.
Он снова просчитал ступеньки… быстрей, быстрей. И туда-в чулан. Дверь на себя.
— Николай Ильич, попробуйте, а я посмотрю, — попросил Лясин.
Николай Ильич как-то заплясал по ступенькам — все выше и выше, показал тростью на сигнальную, согнул ногу в колене и перешагнул, опять заплясал. Раскрыл дверь чулана — на себя, попятился.
Лясин ждал внизу минуту, другую. Потом поднялся наверх, приоткрыл дверь чулана. Николай Ильич, задумавшись, сидел на ящике.
— Не по уму нашему, не по уму, — со вздохом признался поуставший адвокат. — Дверь на себя.
Если выйти, да еще в полушубке, угол большой выходит.
Николай Ильич показал, как преступник бы вышел — едва не к краю площадки. Будь так, заметил бы Додонов.
Уже на улице Лясин спросил:
— А что сыщики решили?
Николай Ильич поднял повыше шарф, утепляя горло, шляпу поправил, покренившуюся от ветра.
— Этого не знаю.
— Привратники сказали, что видели, как Додонов вышел и вернулся. Два раза видели его, а по сказочке должно быть четыре: пошел открыть, назад за деньгами, вернулся к ждавшему его и опять в кабинет.
— Вот и никаких следов, — короче отвечал Николай Ильич: горло боялся простудить. Кто за него латынью возгласит за уникших и заблудших?
— И саквояжик принес с драгоценностями. Все подставил, — будто сам с собой поговаривал Лясин. — Все подставил. А мошенник, да чуть не гений.
— Всякое бывает. Вы зачем-то просили меня прийти? — спросил Николай Ильич.
— Вот за этим. Кое-что уточнить хотел. Додонов кого-то сам с черного хода провел в свой кабинет. Возможно, лицо из тайной своей охраны. Опытного сыщика.
Хорошо дело знал. Он все и запутал.
Попрощались на уголке.
Лясин свернул в переулок. Пошевелил плечами. Подмораживало ветром.
Время вечное! Судить ли его судом или еще как, но все состоится. Подлость выдаст лицо для суда и проклятия.
Сергей отложил книгу и прислушался. Тихо в квартире, все спят. Горела лампа на столе, отражало стекло зеленую чашу абажура.
Снова склонился над книгой. Читал записки Юлия Цезаря. Вчера Лазухин занес.
«Не чердак в нашем доме, а музей», — сказал он и, разглаживая, положил на стол книгу в просырелых пятнах.
