Сергей читал, и поражали его не только события далеких веков, а и ритм, который складывался, как бы отдавался из фраз. Было удивительно: он читал и чувствовал этот ритм, от которого к сказанному прибавлялось величия, как к блеску молнии прибавляют величия ее раскаты.
«А сам он, построив войско в три линии, вплотную подошел к лагерю врагов. Только тогда германцы уже по необходимости вывели из лагеря свои силы и поставили их по племенам на одинаковом расстоянии друг от друга; это были гаруды, маркаманы, трибоки, вангионы, ниметы, идуссии и свебы. Все свое войско они окружили повозками и телегами, чтобы не оставалось никакой надежды на бегство. На них они посадили женщин, которые простирали руки к уходившим в бой и со слезами молили не предавать их в рабство римлянам…»
Тут Сергей остановился и представил себе на повозках этих женщин, в шкурах, полунагих. И представил, что и Лия там и она простирает руки. А он, Сергей, среди воинов с мечами и щитами. Волосы у нее распущены, глаза в слезах. И ее заметил вдруг Цезарь. Он в военном плаще, застегнутом на правом плече блестящей застежкой, и в шлеме с гребнем показывает мечом на нее…
Сергей перевернул страницу. Какой-то листок.
«Капуста — 1 кад.
Миколке адвокату — 1 р.
Дёмке (щи) — 6 тар….»
На другой стороне письмо:
«Благодетель наш Антон Романович!
В тороплениях и заботах, с поклоном к Вам, а также и брату Вашему Викентию Романовичу. Как вы и просили, что-либо о соображениях для пользы выкладывать, выгадывая, как пригоднее что поставить или переставить к толку, что, может, и не так, вам повиднее, но и с вниманием, как оно есть, чтоб не выразилось после, как я не сказал, что и толк пока от одних только щей для фабричных.
Будь не в обиду, что говорят, как же дело заводить а держать в бедности, без лишней копейки, так и извозчиков на чай не награждаем, чтоб зазывали подходящих давать будут и знать будут, а то…»
Письмо бывшего хозяина трактира.
«А это про отца, — долго вглядывался Сергей в кривые буковки. — «Дёмке (щи) -6 тар.». Подходил подросток и просил тарелку щей, в долг. Как же вкусны бывали и горячи по бескрайней стуже!
«Руки озябнут, да как бы не пролить», — рассказывал — «Миколке адвокату — 1 р.», — прочитал еще раз Сергей. Николаю Ильичу, значит, рублевку в долг». За дверью на лестнице — шаги и торопливый стук, потом звонок.
Полина Петровна проснулась, накинула халатик: ночной стук всегда тревожен.
Сергей уже открыл дверь. Лия в слезах стояла на пороге.
— Вечером еще хотела позвонить тебе. А отца взорвало. Его не остановишь. Вот и ушла, — объяснила она свой приход.
Дома стукнула дверью доченька, да так, что Николая Ильича отбросило.
— И не вернусь. Не хочу! — заявила она.
«Надо ждать Николая Ильича. Скандал», — подумала Полина Петровна.
— Мама постелит тебе. Места вон сколько, — сказал Сергей Лии. — Да и права. Он же подавляет.
— Два тома наговорил. Всю валерьянку выпили.
Мама к соседям бегала.
— Надо спокойнее, — дала совет Полина Петровна.
Дверь в прихожей не была закрыта, и как-то неожиданно для всех показалась Ирина Алексеевна, держась за сердце, бледная, стертая какая-то. Такие встряски не для нее. Привыкла к покою. А тут и с мужем поссорилась. Прежний покой в дом не вернешь, но так потрясать и бегать ночами — к чему, можно и потише.
— Отец внизу ждет тебя, — сказала она дочери. — Просил передать: если через пять минут не выйдешь, он уйдет и не вернется в дом.
Ирина Алексеевна посмотрела на Полину Петровну — просила ее участия.
Лия подошла ближе к Сергею.
— Пусть решают сами, — ответила Полина Петровна.
Ирина Алексеевна уловила движение Фени в комнате. Муж презирал ее: он мог бы быть и помягче с дочерью, но эта женщина… Вон она у окна, так и мигала красотой. И никто уже ничего не говорил, лишь взгляды, каждый в своем — сильнее, быстрее и поразительнее.
— Не тревожь людей. Уже ночь. Что ты устроила? — сказала Ирина Алексеевна дочери.
