Лия смотрела на Феню. Как угли из-под глухой ночи, о неведомом, о забытом мерцали их взоры.
— Да всюду одно, — сказала Лия и выбежала на лестницу, и будто задыхалась и падала от темных углов в пролетах.
Сергей бросился за ней.
Николай Ильич расхаживал внизу. Он видел, как выбежала дочь и Сергей, нагнав ее, хотел удержать.
— Не надо. Остановись! Я же люблю тебя, — проговорил он.
Лия уперлась в его плечи руками, и вдруг что-то провалилось. Он упал на колени.
— Поверь! Я люблю тебя.
Клятвы лишь распалили ее: «Вот что получается. Да, вот так!»
— Ей поклянись! — крикнула она и отбежала. — Вон она ждет, — показала она на окно.
В стекле образом бледным виднелось лицо Фени.
Сергей поднялся, с гневом глядел в землю и на Лию — двоился взгляд.
— Наглоталась отцовской мерзости!
Николай Ильич оказался перед дочерью, поднял трость.
— Закон, закон. Не смей!
Трость отлетела, застучала по асфальту и камням: «вот так… не так… не так… не так», — и подскочив, ударилась об железную ограду, как по струнам звон.
Вышли из подъезда Ирина Алексеевна и Полина Петровна.
Лия, закрыв лицо руками, прижалась к стене, плакала. Николай Ильич чуть ли не догнал свою трость, схватил ее, крикнул:
— Разбойник!
— Рублевка царская в трактирной бумажке!
Николай Ильич вознес руки, в высоте покачивалась, пошатывалась перстом трость.
— Вон!
Ирина Алексеевна крикнула всем:
— Боже, боже, что творится!
Полина Петровна схватила за руки сына.
— Извинись!
— Никогда!
Показала к ногам Николая Ильича:
— Вон куда!
— Никогда, мама.
Лия совсем опомнилась, прозревал перед ней темный двор, деревья и звезды над ними, отец уходящий, Сергей в ненависти, мать, отступавшая от него.
— Простите меня, — сказала Лия, — простите.
Она бежала по улице, и заносило ее к ограде. Схватилась за железные прутья.
Николай Ильич прошел мимо, опустив голову, не видел ничего.
Ирина Алексеевна подошла к дочери.
— Стерва Выдрать тебя!
Не стронувшись с места, стоял Сергей перед своей матерью.
— Ты не представляешь, что ты сказал. Тебя отец не простил бы за это, повеяло не лаской и теплом в любвм материнской.
Скрылся и Сергей со двора.
Ночь бессонная, слезы, трость пошиблениая и судьба поломанная. Никогда теперь не узнать, что было бы.
Феня все еще стояла у окна.
Вошла Полина Петровна.
— Ну, почему так? Хочешь добра — какое уж счастье, просто добра, и не получается. В чем дело?
Кто мог ответить Полине Петровне.
— Я виновата, — со вздохом сказала про свое Феня.
— Здесь не из-за тебя.
— Так ведь заревновала. Я что, не чувствую? Глазами вот отсюда на меня. Да только дело не в том… Я вам валерьянки накапаю, — заметила Феия, как поникла Полина Петровна.
— Пойдем в комнату.
Феня накапала в рюмку из пузырька. Водицы из крана подлила.
Полина Петровна разделась и легла под одеяло.
— Вот, — поднесла Феня рюмку.
— Я не пью ее.
— Все же. Успокоительное.
— Поставь. И ложись. Ты что-то хотела сказать.
Феня подсела к ней на диван.
— Как увидела я ее тогда на вечерке, интересная такая, у меня с чего-то и мелькнуло: «А вдруг как Киря такую полюбит». Вот поверите! Так глыбью и зашлось на душе. А она не поняла. Решила, что я за Сергея засоперничала. Ну, как понять-то. И глазами-то мы встретились. Я за свое, а она за свое. А только встретились-то на моем чувстве; уж верно, наслушалась про меня, уже и представлялось мне. И сердце у нее не к Сергею. Хочет понять, а не поймет. Сергеи на колени кинулся. А ее не тронуло. Она-то поняла. Когда вот сюда вошла, на меня взглянула. Глаза ее черные так и зажглись. Вы не видели? Один глаз вроде как закосился, не то улыбка странная, не то еще что, а лицо будто другое. Что же это так? Она непременно посмотрит, кого я люблю. Случайно или как, но посмотрит. Что и выйдет. Попомните мои слова.
— Может ли такое быть? — не улавливала ничего в ее словах Полина Петровна — все разное.
— Такие моменты. И мать, мать ее, глаза у них одинаковые.
Полина Петровна улыбнулась.
— Да ложись ты.
— Я и не переживаю. Все к лучшему или плохому, а того не обойдешь, как тому быть. Быть так быть. А что вздыхать? Зря воздух переводишь, — вдруг рассмеялась она.
— Кирю ты вспомнила? А Митю? — спросила Полина Петровна. — Хоть что-то.
— Кто ж знает. Может, что и сидит в сердце, да без ветра не ворохнется. Только уж жить-то с ним после всего нельзя.
Она сбросила халатик, улеглась.
— А где же Сергей? — спросила.
— Пусть прогуляется.
— Вы за все не переживайте. А почему с добра добра не получается, так не все же по-добру живут, — вот я ответила на вопрос Феня.
Сергей сидел в каморке друга — бывший трг.{тирный номерок, самый дешевый, с угла, окнами в овражный склон, позаросший вербами. Там же и тропинка к Девятой ямке. Почему так называлась она, никто не знал. Да будто по буграм татар встречали, и было девять ям по Чуре — так ручеек. В песке и поныне, после половодья, вымывались закремневшие наконечники стрел — «чертовы пальцы», их так называли. Место пограничное между окраиной городской и полями, что чуть зайти за пруды, и рожь голубую увидишь, и дальний лес.
