— И ложь к правде примазывается, и сволочь под друга рядится. Разве не бывает? Не по злодейскому своему характеру, а по слабости своей мог в такой паутинке запутаться Федор Григорьевич.
— Гадание на кофейной гуще, — сказал Дементий Федорович.
— Дай-то бог, по моему гаданию, а не по-другому.
Этот бандит был всегда рядом с вами в ту пору. Оборотень! Потому и поймать не могли. В лицо-то его видели, а кто был за холстинкой, не знали. С холстинкой действовал, за ней скрывался. Тоненькая она, холстинка, простая. А тайну сохранила. Метнулся, убил, холстинку снял и пошел рядом со всеми на работу или в погоню за бандитом. Решетом ветер ловили. А после той ночи замер с выжиданием, как в холодном сне задрожал. Холстинкуто перед вами открыл, а убить-сорвалось. Он боялся: ну как видели. А когда узнал, что не разглядели, он после такого срыва и страха притих-оставил всем для успокоения сказочку о своей гибели в болоте. Вам бы тогда крикнуть: видел! Вот и глянули бы, кто из своей избы исчез.
— Да, это мысль, — согласился Елагин, — но уже запоздалая. Хочу спросить после таких рассуждений. Что же он свидетелей или сообщников его преступлений не убрал? Ведь к ним вы и Федора Григорьевича и Желавина причислили. Это прежде всего должен был бы сделать. Их убрать, — сказал Дементий Федорович.
— Так потому, может, для слуха и исчез. Предоставил сообщникам и свидетелям много возможностей по спасению своей шкуры. Вон и топор в ход пошел. Но есть и еще одно преломление. Остался Желавин и кто-то один неизвестный… Кстати, почему это Ловягин, без чувства своей вины в чем-либо, не навестил родимые края^ Ведь должен был бы навестить. Но его что-то не видели. Еще одна загадка, или все в одной этой загадке и кроется?
Донос очень поспешный. Даже порядка нет в изложении: с конца начал — поскорее главное сказать: беспокойство чувствуется. Это наводит на мысль: Ловягина Викентия где-то видели или узнали — безвинно живет на свете. Вот и переделка истории Ловягина с подменой лицом неизвестным. Даже разговор, приписываемый вам, не придуман. Не верю. Это был разговор Желавина с кем-то. И замышлено письмо не им.
— Значит, Желании знал бандита? — уточнил Дементип Федорович.
— Без сомнения.
— И убит для сохранения тайны?
— Хитрости ихней пока не знаю.
— Что же, Федор Григорьевич в их компании? Чепуха явная!
— А он, простите, теперь ни в чьих заботах не нуждается… Не виноват. Так в своей смерти виноват более, не робел бы. А то мимо провалился… Помните, я вам говорил, — напомнил Стройкой Елагину о появлении неизвестного у окна перед Феией. — Если не шутка, то демонстрация факта: убийца, мол, жив. Но какой убийца будет демонстрировать это? Да и вина пала на Федора Григорьевича. А тут расчет, лишний раз подчеркнуть, что убийца жив. Для чего, спрашивается? Чтоб вести следы на неизвестного, куда подальше. Он боится, что его угадают. Следовательно, он где-то рядом. Сволочь жива. Не выползла бы! А вы что замолчали? — обратился Стройков к Родиону Петровичу и подумал, что прежние предположения лесничего теперь могут и пригодиться. — Что про новость скажете?
Родион Петрович вздохнул от своих раздумий.
— Признаться, потрясен. Такая страшная легенда и вдруг… сначала.
— Еще все может быть, — подправил его Стройков.
— Будем надеяться, до того не дойдет. Согласен с вами в одном. Об остальном не берусь судить, чтоб не вбивать вас с толку. Но в одном согласен. Ловягин должен был побывать здесь. Родные места. Тут, на нашем кладбище, и могила его матери. Их было двое братьев — Викентий и старший Антон. Родом они из дворян захудалых, как говорили тогда. Но благодаря торговле лесом дело их процветало. Лесное хозяйство было поставлено отлично. Своя лесопилка, образцовые лесосеки, куда нельзя было ступить без особого на то разрешения. Дичь отстреливали осенью. Охотникам по глухарю или тетереву — остальное везли на продажу. Брусника, клюква, грибы отправлялись обозами. Была у них и небольшая фабрика по производству игрушек и кухонной утвари. Все расписное, яркое занимало ряды на ярмарках и в магазинах. Построили и льнозавод. Кто не имел земли — шли к ним работать, в полутьму, в пыль от тресты, которая крозила легкие. Да и по избам зимой ткали. Лен зацарил на наших полях. Полотно продавали в Москве. Там был магазин Ловягиных и портняжная. Летние костюмы из холста, рубашки, шляпы. И мастерицы на шитье были.
С зари до зари в потемках вышивали сказочные узоры.
Особой мастерицей была мать Фени. Нитки для ее шитья привозили чуть ли не из Индии. Но и ее нитки, травленные в отварах корней, поражали яркостью. Из нее выжимали все, и ее берегли, как золотую жилу. Она не делала ничего по двору: еду носили чуть ли не с барской кухни.
