«Пишу это письмо с покаянием за долгое сокрытие тайны, — качал читать Дементнй Федорович. — Знач и молчал, чтоб не вставлять свое имя. Без этого не было бы веры моему письму. Молчал по малости своей перед властью этого человека. Ему больше веры, чем мне. И молчал из боязни суда его тайных сообщниковони наказали бы, скрыв следы свои. И молчал в надежде: без меня придет правда. И теперь с покаянием рассказываю.
Недавнее посещение нашего хутора Дементием Федоровичем Елагиным побудило меня к написанию этого письма. Оно как защита перед ним в разговоре, к которому вынудил меня встречей Елагин. Угрозою в выражениях пытался совратить на путь соучастия в злых умыслах против власти.
Так сказал он: «Надо быть, как Ловягин. Он снискал славу вечной памяти», — и при произнесении страшного имени перекрестился.
«Как крестишься без креста?»- спросил я, чтоб изобличить его в пристрастии к вражьей вере.
Он ответил: «Крест в душе у меня».
Я сказал, что не слышал от него ничего, и просил: пусть отстанет, не ввергает в лишения дите мое и жену, и показал на дите свое в колыбельке.
Он стал пугать: «Хорошо. Но когда ты придешь после, места тебе не будет нигде. За донос в исповеданной мною разговоре убит будешь. И место твоей казни-камень возле болота».
Мне доподлинно известно, — засвидетельствовать могу личным присутствием и вещественными уликами, — Елагин в забытой ловягинской истории несет секрет неуловимых действий бандита, в его кровавых истреблениях особо важных сторонников власти.
Раз в лесу в ту пору я видел, как он огляделся и что-то спрятал под деревом, которое растет и сейчас. Нору под ним могу показать. Спрятав что-то, он достал из норы бумажку, тут же прочитал и разорвал.
Когда Елагин ушел, я осторожно проверил, что в норе. Там в оторванном рукаве старой рубахи завернуты были наганные патроны-пачка и примерно две горсти россыпью. Я ничего не тронул, боясь вспугнуть мне неизвестное.
Клочки же разорванной бумажки подобрал.
Мысль свою сейчас же уйти я остановил желанием увидеть, кто придет за кладкой.
Притаился в можжевеловых кустах напротив норы в отдалении. По прошествии нескольких часов явился рослый человек в шинели, в картузе. Лицо его было мне неизвестно.
Он взял патроны. Пачку положил в карман, в другой — патроны россыпью, которыми тут же зарядил свой наган и пошел в направлении болота.
Я с осторожностью последовал за ним, не теряя его из вида. Когда он вышел к оврагу за болотом, я дальше идти не решился. Как потом выяснилось, в склоне оврага находилась землянка, которую называют ловягинской.
Вернувшись домой из леса, я встретил Елагина. Он в тот день находился на хуторе. Посмотрел на меня и сказал: «Что ходишь по лесу, может, Ловягин дружок твой, раз ты его не боишься?»
Я ответил: «Ты больше моего по лесу ходишь. Видно тоже не боишься».
Он усмехнулся: «Так ведь я с оружием».
«А тут ни оружия, ни власти. Зачем ему меня зря трогать», — не сдержался я.
Дома при зажженной лампе склеил па газетном листе клочки, подобранные в лесу. Вышли слова: «Смерти захотел».
Вроде бы на меня эти слова указывали. Охватил меня страх, которого прежде не ведал.
После мне с Елагиным встречаться не приходилось.
Он уехал из наших мест. Приезжал лишь изредка в гости. И с каждым его приездом я видел, как он повышался по службе.
В последний его приезд, о котором я упомянул выше, он просил меня посидеть и выпить на берегу. Я отказался.
Тогда он сказал, что сам приедет ко мне в гости. Я ответил, что жена у меня лежит в больнице и угощения у меня нет, так как сам ничего не готовлю. И вышел У нас с ним такой разговор: «Так я не голодный».
«Значит, голодному и не товарищ».
«Может, и товарищами станем. Сколько тебе надо чтоб твою драную крышу железом покрыть и чтоб в чугунке у тебя мясо плавало?»
«Мне чужого ничего не надо».
«Так что ты от своего имеешь? Не лучше ли чужое чтоб многое иметь?»
«Разговора такого не понимаю».
Так ничего не добившись от меня, Елагин ушел Но однажды, при встрече с ним на мосту, он сказал: «Ты меня избегаешь. Между прочим, есть разговор».
Этот разговор был не страшнее первого.
Он сказал: «Ты проверен достаточно. Потому и ищу с тобой встречи».
«Как проверен?»
«Ты что, про записку забыл?»
Удивился я.
«Так тебе же ее тогда для проверки подбросили. И приглядывали за тобой, в какую сторону пойдешь?»
«Не мутите честного человека».
«Какой ты честный, когда знал и молчал!»
«Теперь не стану молчать».
«Что тебе говорить, когда ты уже давно решил: жить лучше. В записке тебе есть ответ».
«От чьей же руки пропаду?»
«А над тобою две руки. Рука власти и… — он не сказал, но я и так понял: его рука. — Сам понимаешь. Если я пропаду, то и тебя выдам. И прибавлю такое, из-за чего тебя еще раньше моего раздавят».
Вот и боюсь. Жить страшно стало.
Простите меня, что молчал.
А если нет прощения, жену и дите мое виною моей не попрекайте. Пусть на мне моя вина и закончится.
Астафий Желавин».
