Построили светлую избу. Всю жизнь, согнувшись над шитьем, просидела у окна из бельгийского особо прозрачного стекла, одинокая, без детей и мужа. Всех парней гнали от нее и даже били. Время только на ночной сон, и ни минуты на любовь и радость. Им нужно было ее одиночество и даже слезы: любовь и радость только в мечтах, которые становились явью лишь в изумлявшем ее шитье. Вышла замуж только после Октября, уже в годах, а родить-то было нельзя. Она и умерла в родах. Дочери досталось наследство: всполох угнетенной когда-то любви ее матери. Но это уже другое. К чему все это говорю. Усадьба Ловягиных рухнула и в огне, и в гневе людском. Антон с женой и сыном бежали. Что из богатства им удалось увезти, не знаю. Что-то, может, и припрятали в надежде на скорое возвращение… Тогда-то и началась легенда о беспощадной его мести за потерянное и за поругание над могилой матери. Памятник с могилы кто-то снял. Он сейчас лежит сзади чайной в бурьяне.
Могила заросла и затерялась. Ее можно узнать только по выродившимся кустикам сирени. Не было даже креста. А потом вдруг я заметил березовый крест на могиле. Он был грубый, едва обтесанный. Решил, что это сделал человек сердобольный и набожный.
— Викентий был, — глухо, с загоревшимися глазами проговорил Стройков.
— Тогда не знали, что он жив, — уклонился от ответа Родион Петрович, чтоб не утверждать то, что не было ему известно.
— Когда же поставили крест? — спросил Стройков. — После убийства?
— Да. После.
Стройков встал и взялся за фуражку. Сейчас тронется в обратный путь. Дорога дальняя, будет время подумать. —
— Куда же вы? Ночь, — хотел остановить его Родион Петрович.
— Какая уж ночь! — ответил Стройков и отбросил штору.
За окном воздух был мутным: уже светало.
Строикова проводили.
Он сидел высоко на коне, который чуть боком, упру. жисто и сильно, как на быстрине, относил его в туман.
Стройков махнул рукой и отпустил поводья.
Дементий Федорович и Родион Петрович долго глядели на дорогу, еще сумрачную среди леса, но за опушкой, где скрылся Стройков, отсвечивало новым железом далекое поле.
— Ну, кое-что понял из разговора, Родион? [нрзб], Желавин-то. И такая ярость во лжи и чего им только надобно, таким людям? — сказал Родион Петрович.
— Я видел их там, таких-то, с холстинкой… на душе. С[нрзб]авят за власть для себя. А Россия давно уж от8д мы зеленые- и прекрасные… Ты спросил вчера, будет ли воина? Не знаю. Но таким тварям она была бы в руку. Такие ждут ее… чтоб ударить в спину.
Рано утром перед домом Родиона Петровича остановилась машина — черная «эмка».
Вышел шофер. бродить 131 здесь? военком Прислал до Вязьмы под.
Возле машины прощались Шофер уже сидел за рулем и ждал сивт^йТ резкий свет зелени с ^янцем и ветерок, доносившии от реки прохладный запах воды. поло^иТв^до^о3^03^^ которая все чего-то забывалпои^я^Ю^0T вышел- убрал в багажник венок лука, принесла Юлия для военкома.
— Дёме лук не нужен, — сказала Юлия, укладывая для него большой каравай хлеба и кусок сала в просоленной холстине.
— Как не нужен? — шутливо возразил Дементий Федорович. — А кондёр? Какой же без лука кондёр? Нет, ты уж заверни мне вон ту, — показал он на огород, вон ту крайнюю грядочку.
Все засмеялись. Пошутил и шофер.
— У нас и бумага на завертку найдется.
— А это вам, — не обидела хозяйка и шофера, и ему положила свернутый шуршастый огненно-золотистый венок.
Шофер поблагодарил Юлию и спросил:
— Злой он у вас или сладкий?
— У нас злой не растет. Только исключительно сладкий, — ответила Юлия.
— Значит, в хозяйку. Будь земля хоть самая рассыпная, а если хозяйка, простите, ведьма, лук у нее мелкий и злющий.
— Как вы сразу характер мой угадали, — посмеялась Юлия и, не ожидая ответа, выслушала пространные разъяснения шофера.
— Я в машине могу ошибиться. Что же касается женского характера, тут уж нет. Тут у меня от совместной жизни с женой-высшие курсы. Считай, без выходных изучаем друг друга. До такой тонкости дошло. Я, например, когда еду домой с получкой, чувствую за десять верст: вышла. Выхожу. Так и есть! Улыбается и спешит ко мне. Конечно, получку ей тут же всю отдаю. Но она с улыбкой — прямо очаровывает, — тихоньхо снимает мою кепку и говорит: «Петя, тебе жарко в твоей кепочке…» — и несет кепочку домой, крепко так прижимает к груди, чтоб оттуда не вывалилась моя припрятанная пятерка. В ботинок спрячу. Так она меня сама дома разует. И опять я без своего капитала остаюсь. После таких курсов женскую душу сквозь вижу.
— А как же насчет пятерок? — спросила Юлия.
— Так я сейчас четверть получки припрятываю и намекаю ей на мотоцикл с коляской.
— Может, на денек останешься? — попробовал уговорить Елагина Родион Петрович. — Баньку бы растопил. Венички, да с медовым парком. Хорошо! А на станцию на коне проводил бы.
— В лесники бы к тебе, Родион!
— В лесах стволы взши-о ведомства.
Дементий Федорович сорвал веточку с куста полыни.
Посеребренная зелень резных листьев, привянув, сухим и горьким запахом напомнит об этой тропке. Бережно укрыл веточку в страничках блокнота.
— Аrtemisia campealis, — назвал Родион ПстроЕ полынь по-латыни.
