«Ждут», — подумал Павел. Чуть прошел, присел у соломы накопать червей и дальше, дальше по кустам. Не спешил. Шел по тропке к Угре, а потом свернул. Не выдержал и побежал.
«Стой… стой!» — гавкал голос хозяина.
«Держи… держи!»-заливался его сын где-то рядом.
А в стороне взбешенно неслась женщина в рябиновой косынке. Впереди из-за дерева вышла старуха и подняла топор.
Повалился в овраг-падал в ветвяную чащу. Открывал глаза: луг… лес… луг… лес… низина сырая. Голые стволы. Вершины сплелись. Тянули неводом.
По краю склона, где тускнело свинцом небо, бревенчатая стена сарая. Сел рядом.
Никогда, никому, и отцу, не скажет, как забрел сюда.
Он пошел на север к железной дороге.
А дальше?
Было когда-то местечко. Туда и пробирался.
Ночь давняя, минувшая, не рассвела, а будто все озарялась трактирным фонарем на углу длинного дома, стругом заплывшего в снега, все пахла сеном морозным, играла музыкальной машиной-ревучими рожками про атамана.
Пашенька засыпал в темной комнатке на диване.
— Озяб, золотко ты мое, — прошептала хозяйка, укрыла шубой его, поцеловала. — Спи.
На двери задернула штору, разделась, сняла вспыхнувшие зелеными светлячками бусы, легла в постель.
— Тетя Даша, а откуда царя сбросили? С крыши? — спросил Пашенька.
— А как с крыши. Шапочку бриллиантовую сняли и сбросили.
— А он заплакал?
— Как не заплакать. В одной рубашке остался.
— А за что его сбросили?
— Одним подавал, а другим нет. Они и возгневались.
Из усадьбы выехали вчера, а сегодня уж в Москве, в трактире Малахова.
Антон Романович и хозяин трактира, молодой мужик в расшитой крестьянской рубахе, черноволосый, с воронеными глазами, сидели за столом.
Стоял графин с анисовой. Закуски в тарелочках: икра, капуста с клюквой, моченые яблоки, судак заливной в фарфоровом блюде.
— Ах, царь, царь наш батюшка! И не спросился и не простился, сокрушался хозяин, вытирал слезу.
— Ничего, ничего, Гордей. Долго не будет. Демократия пожарами разойдется, слезами поледенеет. Сами за царем побегут.
— Пока что, а нам, барин Антон Романович, дружки надо держаться. Я вашу милость век не забуду. Что надо — помогем. Грозить кто будет или что, сообчите, Поездом живо, а там лесом. На глаз не попадем, а топор не всплывет.
— Уладится, Гордей, уладится. Дело на этом месте пошире разведем. Капитал сколотишь — свое дело начнешь. За строгости и опросы разные не серчай. Без порядка и строгости нельзя.
— Как серчать за благодарение ваше! Бог с вами, бог с вами. Этого и в уме нет.
— Знаю, не дураку помог.
В прихожей зазвонил колокольчик.
Викентий приехал. Одним махом будто стряхнул с теч бекешу, скинул барашковую шапку. Скрипнула кожа белых намороженных бурок. С ним и Астафий Желавин: одет точно как барин, только молоденек и хвощеват перед ним.
— Брат здесь? — спросил Викеитий.
— Здесь. А младшенький спит. Умаялся, — ответил Гордей и открыл дверь в комнату.
Под потолком луною светила лампа. Антон Романович откинул салфетку и поднялся.
— Астафий, со мной, — сказал Викеитий Желавину. — К столу проходи.
Антон Романович взглянул на брата — сказал глазами: «Не смей!»
— Благодарим, барин, — ответил Желавин. — Мы в трактире. Щей.
— Щи сегодня со свежей бараниной, — сказал Гордей и подал шапку Желавину.
Викентий оглянулся.
— Я повторять не люблю!
Желавнн, в байковой длинной косоворотке, перепоясанный ремнем с медной тяжелой пряжкой, вошел в комнату-поклонился. Присел к уголку на стул с тонкой в талии спинкой. Один барин — напротив — покраснел, вот-вот крикнет; другой — чуть ближе по кругу, сцепив на столе пальцы рук, чуть опустив голову, следил за братом.
Гордей наливал в рюмки. Желавин отвел графин от себя и сказал:
— Не равняй.
— Разрешаю, — сказал Викентий.
— И с вашего разрешения не возьму.
— Почему?
— Разврат для мужика, — с гневом сказал Антон Романович. Задел рукавом рюмку. Водка разлилась по скатерти. Вышел из-за стола.
Желавин хотел встать. Рука Викентия легла на плечо.
— Ваша правда, барин Антон Романович, — произнес Желавин. — Посидишь разок и на второй барского захочется.
Гордей застелил залитую скатерть салфеткой и снова налил барину.
— Это ж надо что-то совершить, чтоб заметили и допустили к барскому, добавил Желавин. — И выйдет, что не по любви совершил, а за подаяние. Веры не будет. Станете сомневаться: за что поклонился. Вот Гордей с графинчиком подскочит, так ему вера. Он вещество от вас имеет и за это вещество подскочил. А я подскочу с графинчиком, что вы подумаете? Вещество ему не даем, а он подскакивает? Шут или проныра? Ведь за пустое никто не подскакивает. Так мир в понятии устроен. Гордей с вами и за столом может посидеть: в веществе взаимный вам интерес, а отсюда и вера проистекает.
— Астафнй, прекрати! — сказал Антон Романович, стоя в отдалении у оконной багроватой шторы.
— Не мешай, — проговорил Впкентий.
— Вы же сами учили меня, барин Антон Романович, каждое зерно мысли толочь, чтоб никакой соринки не оставалось. А то ветерок дунет-не в бровь, а в глаз попадет соринка-то.
— Толки, толки, — смирился Антон Романович и сел в кресло, достал из кармашка жилета часы. Просияло золото.
