— Не из своего, а из вашего, — продолжал Желавин. — Стережете мужика, как бы он от барского не развратился. А с голодного — спалит. Царя нет. На чем вам держаться? И за кого держаться, если вдруг отпихнут и со смолою горящей к вашей усадьбе кинутся? Пока ваше вещество не пропало, нас обретите. Вместе все как один царь!
Гордей недовольно глядел на Желавина: «Ишь ты, стервец, хозяином разошелся. И гости не гости с такой мелюзгой».
— Иди-ка щей со свежей бараниной похлебай. А то с голодного живота своя голова палит как пустая солома, — сказал Гордей.
Викентий как сидел, сцепив пальцы рук на столе, так и не шелохнулся.
Где-то за стенами ревучие рожки снова возгласили песенкой атамана.
— Сбор! — сказал вдруг Викентий. — Ближе, брат. Где Павел? И его сюда. Сбор, я сказал!
Гордей привел Пашеньку. Все плыло перед глазами его, гасло и воспалялось, как недавней корью. Усадили рядом с Викентием.
Еще не поймет. Но потом оглянется. Глаза откроются в наш позор и разброд. Поделом всем, если бы Урок. А не урок — конец! В грехе и слабости перед Россией разбрелись, рубищем ее унижали, мужичонком, который на грузило гайку от рельса отвинтил, темное и глупое в родню ей заводили. Сами смеялись, — гневно вздохнул Викентий, по лицу словно что заволнилось — глаза потухали и мерцали. — Грехи теперь не замолишь, силу в старом не найдешь, а унизили не ее, а себя унизили перед всем светом. Иди этот свет со всех сторон и загребай от этого мужичонки землицу на десять Европ. Да откуда столько ее завелось? Кто добыл се и отстоял? Перекосилось, поползло от нас. Другая точка образуется. Россия, поверх дурного, взором где-то очень опасное углядела. В свободе-иностранный капитал свободно воцарится, в равенстве-не разберемся и поравняемся батраками у немецких и английских плугов, в братстве-разденут, нищей братией побредем без земли ко льдам. В ночи кромешной береза приснится, девка красивая, белоногая, а потом и забудется все, разметется по бескрайней свободе. Такая она!.. Газ, облако. Никто не назовет приметы ее. Химера! Дурман.
Звезда минучая — ударилась в песок, и нет. Россия найдет точку и соберется, горестная со спины, а обернется лицом новым, неожиданным… Но к делу. Напомню всем притчу, как две мыши попали в кувшин со сметаной, Одна, обессилев, потонула, а другая все лезла и лезла на стенку-билась. И сбился из сметаны комочек масла. Встала на него и ушла. Если было бы три мыши, они быстрее бы сбили комочек масла и спаслись.
Порознь погибнем! Мы, брат, всего лишимся, Гордей без трактира останется, Астафий с запяток слетит, когда доехал уж, чтоб получать от нашего совместного дела. А царь с нами! — Викентий встал и поднял руку.
Бриллиант засверкал, озарил комнату поразившим светом.
Желавин упал на колени.
— Царь!.. Царь!..
— Не отречется. Вечный. Даст или воздаст! — сказал в тишине Викентий.
Гордей закрыл рукою глаза. В тени неподвижно стоял Антон Романович. Пашенька подбежал, прижался к отцу.
Петух в сарае возвестил время полночное.
— Запрягай лошадку, хозяин, — сказал Викентий. — Брат и Павел дома останутся. А мы погуляем на свободе.
Вернулись перед рассветом. Все трое за столом быстро попили, поели и беспробудно полегли по углам.
Павел вошел в знакомый с той давней ночи двор, будто вдруг сразу после метели зазеленел акварелью.
Вон и крыльцо, с угла окошко. Сам спал… «Сбор… сбор!..» Умолкли голоса. Да и что они в истории! Зарастает отжившее травой — простеньким быльем, как и не было ничего — все те же белые ромашки, все то же синее небо и тот же снег.
У сарая, в тени, женщина стирала белье в корыте
— Гордей Мироныч дома? — спросил Павел ее.
Она распрямилась, вытерла цветастым фартуком руки. Посмотрела на него.
— Так они не живут тут.
— А где же?
— В деревне.
— И тетя Даша?
— Да.
— Долг бы послать, — сказал Павел.
— _ Сейчас узнаю. Погоди.
Женщина скрылась в дверях на крыльце. Вышла с Пазухиным.
— Вот, Пармен, Дашу спрашиваем-показала она на стоявшего среди двора Павла.
— Долг послать, — повторил Павел.
— Зайди, — пригласил его Пармен в свою комнату.
Павел вошел.
«Сбор! Сбор!»-загомонили голоса.
Та самая комната перегороженная.
Пармен порылся в ящике стола. Нашел письма дарьи. в гости звала, по ягоды, и его, и соседей Он списал адрес на бумажку и подал Павлу.
— А ты что, родственник ее? — спросил он Лазухина.
— Нет. Тут жили отец с матерью. А теперь один
— Вина не хочешь? — предложил Павел.
— Не пью.
— Тетю Дашу знаю. А где же хозяин ее?
— В деревне. Там, видимо. Прошлой осенью приходил. Какую-то икону в сарае взял. Повздыхал и ушел.
— Что ж, спасибо, товарищ.
— А ты что, сидел где? — спросил Лазухин.
— С дороги. Помялся, — ответил Павел. — Я в этой комнатке когда-то ночевал. Давно. Помню, про царя что-то рассказывала и про барина. Богатый был. Гуляли тут… Убили, слышал?
— Не знаю. В курсе женщина тут одна. Недалеко живет.
— Да я так. Зачем мне. Пошлю долг, и все. А то мне далеко ехать. Ну, еще раз спасибо. А что за женщина? Родственница ее?
— Нет.
— Дайте адресок на случай. Мало ли что?
