Холмы России полностью

Николай Ильич прочитал записку и развернул документы.

Стройков разглядывал цепь, словно из подков крученную: «С церковных ворот, что ли, отбил?» Цепь натянулась. Показалось лицо. Глаза поглядели внимательно.

— Участковый?

— Он самый.

Николай Ильич впустил его и отошел к вешалке, где на крючке, с края, висела трость с рогатым набалдашником.

Стройков старательно вытер ноги о джутовый мшистый половичок. Дал время присмотреться хозяину, которого и сам мельком оглядывал. В летах с виду, серединка самая — крепок, плечи крупом конским. Голова повязана влажным полотенцем. Халат длинный, до пят, стянут махровым кушаком. На ногах вроде бы лапти, только крашеные, свекольного цвета.

— Стройков? — спросил Николай Ильич, словно подтверждения потребовал.

— Так точно!

— Дементия Федоровича видели?

— Да. На фронте.

— Командир?

— Дали полк.

— Свое докажет.

Лучи оранжевой пыльцой озаряли комнаты, и казалось, двери раскрыты в пожар.

Стройков постоял в коридорчике, как раз напротив окна через улицу, уменьшенного расстоянием, затененное, виднелось отсюда. Уловил он движение, как под темной водой что-то бросилось в испуге.

«Повело», — отметил Стройков.

Он сел на табуретку в углу прихожей.

— Христа ради, перепрягусь, — со вздохом снял сапог. Вытер пот со лба. Ох, гулять не пускают, — снял и второй. Посмотрел на ноги. Зашевелились, распрянулись разопревшие пальцы. «А еще топать. Лучше все же, чем по мерке лежать. Сейчас бы Глафира тазик с водицей поднесла. Что это я, не в своей хате расселся».

— А ну-ка в баньку! — скомандовал Николай Ильич и распахнул дверь ванной, блеснувшей зеркалом и кафелем.

Пока Стройков парился в горячей воде, Николай Ильич на кухне, за перегородкой, где у стрельчатого окна столик стоял да кресла в белых чехлах, графинчик поставил и ветчины нарезал. Прислушался. В ванной было тихо. Приоткрыв дверь, заглянул. Стройков, опустив голову на грудь, спал в воде. Ошеломила мощь его ног, перевитых жилами, как ремнями, с литыми мускулами нкр; природа создавала пахаря, словно уж и ведала, что пойдет он за плугом хозяином бескрайних равнин. Шелестело его дыхание, и вода поднималась и опускалась на груди.

«Крестьянин. Поспи перед полем своим», — Николай Ильич тихо отошел. Поднял с пола сапог, повернул вверх подошвой. Под уступом каблука глина затвердевшая. Николай Ильич с силой надавил пальцами сбоку и осторожно на ладонь положил слепок. Поднес к свету.

Какой-то деревянистый стебелек всох. Подержал слепок под краном в слабой струе. Показался цветок.

«Вереск, — определил Николай Ильич. — Из тех краев».

Он палил в стакан воды и опустил корушку землицы смоленской. Засеребрилась в пузырьках, вдруг заалела и порозовела еще живая крапинка цветка.

Стройков в ванной причесался перед зеркалом с флакончиками на полке. На никелированной трубе расплелась вьюнковыми чашечками косынка: «Дочкина».

В расстегнутой по всей воле гимнастерке, босой, Стройков сел к столу.

— Вот спасибо за баньку! — с неожиданной радостью посмотрел на Николая Ильича. Тот снял с головы полотенце. — Не хвораете?

Николай Ильич налил из графинчика в рюмки.

— Переживания. Вчера я из дома ушел. А когда вернулся, жена хлопнула дверью. Из-за дочери. Недоглядели. Уехала на войну. Хрупкая, слабая. Она и не доедет. А уж под пулеметами, не представляю. Разве нельзя тут? Госпиталь, завод рядом. Надевай косынку и иди. А то в вагон и на солому, с солдатами. Все на виду. Боже, боже! Как быть?

— Сколько же ей? — спросил Стройков.

Николай Ильич принес карточку. Стройков бережно взял латунную рамку, из которой девчонка глянула открыто и удивленно. Слегка припухлые губы, тонкая шея. Снова посмотрел в ее глаза. Она вдруг словно приблизилась к нему и еще больше удивилась, замерла.

«С тоски и карточка живой кажется», — подумал Стройков и сказал:

— В мать.

— Знаете мою жену?

— Заходил. Открывала. Вас дома не было.

Николай Ильич чокнулся со Стройковьш.

— Пейте и ешьте!

Стройков выше поднял рюмку.

— Не пью, но мысленно за вашу дочку. Вернется целая и невредимая.

Стройков поставил на стол невыпитую, вздохнул.

— Вы что же, в рот не берете? — с недоверием спросил Николай Ильич.

— Брал. Бывало, рука уставала. Ногам ничего, а вот рука подводила, в суставе стала болеть. Ну раз не по силам ей такая нагрузка, решил бросить.

— Весьма похвально.

— Конечно, война не женское дело, — продолжал беседу Стройков. — Но рвутся, отбоя нет. Не знают, с какой стороны винтовку заряжать, а на передовую. К ребятам на танки лезут.

— Так прямо на танки?

— Подадут руку-и завизжала от радости-полетела.

— Легкомыслие! По танкам из пушек бьют. На них смотреть страшно. Не я бог. За такие изобретения прямо на мостовой — голову топором.

— Не дано.

— Лучше ходить в лаптях, а вечером сидеть с лучиной. Еще вспомним об этом, как о прекрасном времени человечества.

— Машина помощница, — сказал Стройков. — Не сравнить соху с трактором.