— Какая помощница? Жрет за сто человек. Надо самому работать. И откуда только берется зло? Вернее, для чего порождают его превратности судьбы? Я хочу быть добрым, но зол. Растили дочь, учили ее, холили.
Появляется петушок. Кукарекай, ходи вокруг курочки, если на то пошло. Но курочка бежит со двора. Разве побежала бы от хорошего петушка? Сынок Елагина.
Знаете его.
— Дементия Федоровича знаю. Сына — нет.
— Тут… Долго рассказывать. Вот я с вами сижу, разговариваю. Даже рад, что пришли. А с ним? Я для него какой-то осколок. Допустим, но куда же мне деваться? Да и не отступлю. Я заслужил пядь на своей земле. У меня свои мнения, свои взгляды на жизнь сообразно опыту. Имею я право на это? Надо считаться.
После сеанса в кино думают, что являются на свет пророки истины и правды, капризно отодвигают дома тарелочку с пирожками. Он любит с изюмом, а с клюквой ему не нравятся. Я не обижал. А глазами так и косит.
Петушок задиристый. Напыженное воображение. Приди сейчас моя дочь и покажи на вас. Да, да — на вас. «Папа, я люблю его». Благословлю. Десять внуков на горбу понесу.
Стройков засмеялся.
— План какой!
— Под силу. Я на барже кули таскал, вон на Москве-реке, и учился. А вы и в семьдесят будете таким. Пахарь и воин. Не отходя от плуга, одной рукой любого рыцаря в латах об землю шмякнете-душа из него вон!
— Вот бы Глафира моя послушала, — с некоторым удивлением произнес Стройков.
— Он перебрался через реку, раненный, под обстрелом, и вынес знамя. Это я слышал, — продолжал Николай Ильич. — Удача — не всегда плод личных качеств и длительного напряжения на пути к цели, но также стечение случайных обстоятельств. Но как бы там ни было, медаль заслужил. А дочь бежит. Оказывается, в какой-то деревеньке осталась милая. Дело его. Но, как видите, чужое прикоснулось к нашей семье. В дочке проснулась баба, помешанная ревностью. Вот почти подошли к мотивам, из-за которых вы и приехали… Вы ешьте. Ведь с дороги.
— Благодарю. Нас тут никто не услышит? — спросил Стройков.
— Кому нужно? А впрочем, — Николай Ильич поднялся, закрыл дверь на цепь. — Я, признаться, сперва испугался.
— И я. Бежать хотел. Такая цепь грохнула, как в тюрьме.
— От тюрьмы не убежишь.
— А в песнях вот бегают. Цепь-то вроде как историческая.
— На белокаменных раскопках подобрал. Сам и приделал. Мастера ковали. За искусство цепу набасляли.
Всему рост от ума и умения. Без этой вершинки не будет елочки — раскосматится. Повесил: спокойнее. В суде работаю. Одного обрадуешь, а другой — предстал.
Чем мельче дело, тем злее взгляды встречают и провожают. Но не опасны. Матерые есть. Думаешь, его и в живых давно нет, а он явился. Сядет под окно и селедку жрет, разговаривает: «Сейчас я об твои волосики ручки вытру». Вот и поспи без цепи и решеток. По грядке у окна вижу, бывают следы. Но как же служить закону, если бояться?.. Так вы из-под Смоленска? Говорят, все сгорело?
— Прах!
— Были там?
— Не был, а видел. Зной, пожары. Воздух-то какой? Раскалило. Не дыхнешь. Марево. Среди бела дня разбудили меня — придремнул. Вскочил. Глазам не поверил.
Прямо над елками, в отдалении, будто бы черная долина и холмы смеркается и яснит. Развалины, дым. Гляжу, гляжу, мостовая под горку и речка кровяная. Не пойму никак. Тут сказал кто-то, не то стукнуло вдруг: Смоленск! Мираж, значит. Медленно так за елки и ушло, сквозь куда-то. А держится еще в отблеске, как бы храм.
Рваный, опозоренный под крестом, и будто качнуло над всем светом сюда, в нашу сторону — крест мечом подает.
Николай Ильич потрясение глядел на Стройкова.
— Как… как?.. «Крест мечом подает»? Вон вы, молодой, а в голове есть. Это что ж, явление?
— Да храм и был. Дрались впритык. А немцы по нему определяли, куда бомбы бросать. Ориентир. Потому-то и уцелел.
— Собор Успения. Воздвигнут в память о героической обороне города в начале семнадцатого века. Смоляне бились с войском короля Сигизмунда. С лучшим в то время войском в Европе. Смоленское «сидение» — пли осада, длилась двадцать месяцев. Когда враги наконец ворвались, последние защитники укрылись в церкви. Бросили факел в пороховой погреб и погибли все: копны, женщины, старики, дети. Их было три тысячи.
Предпочли смерть поруганию и плену. Вот что говорится в «летописи: «От страшного взрыва, грома и треска неприятель оцепенел, забыв на время свою победу и с ужасом, видя весь город в огне, в который жители бросали все, что имели, драгоценности, и сами с женами бросались, чтобы оставить неприятелю только пепел»… На том месте и воздвигнут собор. Словно взрыв в резких сверкающих лучах вознесся высоко, и кресты под небом, как вершина величия духа народа. Этому собору цены нет. Сокровище! Что-то хотели сказать?
— Слушаю. А перебивать отец отучил.
— Каким же образом?
— Как-то встрял в разговор за столом. Ложку отец облизал да… Звезды у меня из глаз.
