В людской стол с остатками некоторыми на блюде после вкушения барского от даров земных. Почему я подъедал, а другой — нет? Проклятый вопрос. От него и петляю.
Как ответить? Барина не спросят за ананас, а меня за кожуру с ананаса. Не потому, что сожрал, а потому, что жаждал. Вон какая петелька — болотами да прорвами.
Но пока широка — выскочить можно. Нет холуя без хозяина и хозяина без холуя. Без такой сварки и пропали.
Павел еще раз повернулся на мху, будто разморился совсем, но вопрос задал:
— Кто же виноват?
Желавин повременил с ответом, пальцем в небо показал.
— По истории небывалой, на красное и белое свет порвало. Тогда бы и ушли. А Викентий Романович в последней надежде и сдал.
Ловягин фуражкой прикрылся от солнышка.
— Ну, расскажи.
Желавин вроде бы поклонился.
— Для упреждения твоего.
— Для спасения надо было из той войны выкручиваться и богатыми сибирскими землями мужика наделить. Пусть бы капитал наживал. Не пошел бы свое разорять, за землю бы кровь пролил, и новую власть представил. Перед вашим свержением навестил я Викентия Романовича на его московской квартирке, — о давнем начал Желавин свой рассказ. — В отлет печальный он собирался, светлость его.
«Спохватится мужик, Астафий, — сказал он мне. — Да поздно будет. По неимению дурак с умным, а мастер с бездельником поравняются. Высшее в низшем погрязнет… Где коней нам достать?»
«В трактире кони кормлены», — говорю.
«Мы на своих. Ты со мной или у тебя иная дорога?»
«С вами, барин, говорю, дороги иной нет».
Договорились в Нескучном саду встретиться. В Черемушках коней купить. А оттуда без задержки в свои края, тайно вас вызвать и скрыться… Париж! А то и дальше — к пальмам, к теплу заморскому от наших болот и метелей. Бывало, заметет ночью, и царь ты и государь в своей избе… Пришел я к пруду. Невеселая вода. Глянешь и вроде как лежишь на холодном дне, а над тобой ивы плакучие. Куда-то галки летят. И где тут красное и белое на хмурой воде. Не пришел барин. И на другой день ждал, в тот же час, как условились. Нет!.. Опоздал я к гибели вашей Помпеи. Уже на развалины пришел. И сад вишневый сгорел, так с края деревцо уцелело. И дедушки твоего портрет в землицу влекся, черный весь — глаз из-под брови глядит, а другой — вроде как вилами порван. Про вас-то слышу: сбегли вы с батюшкой. А Викентий Романович чего-то отстал, за свое хочет посудить. Знал я дядюшкины местечки — и охотничьи, и рыбацкие. За хуторов, па старой гари, гляжу, бредет. Взор невеселый. да будто и испуганный. Барин, дворянин, богач, а словно от сна проснулся, и нет ничего. У кого-то крыша дырявая, а у него и этого не было. Все в одну ночь исчезло.
«И лес, говорит, незнакомый. Куда я зашел? Выведи меня скорее. Дом, где дом?»
— Страшно слушать, — проговорил Ловягин.
— Страшно слушать. А жить?.. Проводил его в землянку, — продолжал Желавнн, — обиталище Григория Жига рева. Уголь тут в ямах выжигал и деготь гнал. Черепок горлачный в землянке да лежанка из досок. Сноп в головах, мышами потертый. Заснул он на лежанке.
Дождь — завеса непроглядная. Только на упокой по такой погоде: ничего не жаль, ничего не вспомянется. Вдруг вскочил барин-то. Огляделся и за голову схватился.
Долго он сидел неподвижно.
«Снилось мне, говорит, или правда, будто я в каком-то доме. Богатый дом. И все готово там, чтоб мое желание исполнить. Любое, какое захочу! А в каком-то флигельке, в душной комнатке к рыжей девке ползу. Обезумел, к телу ее здоровому страсть. Она свечой повела — в угол показала. «Только, барин, после-то». Гляжу, а там туес меченый. Припал я к ней».
Чую, захворал барин. Пошел я в деревню за хлебом.
Все коров доят. Тихо. Будто ничего и не случилось.
Хлеб я взял — и назад. Захожу в землянку, а там никого, пусто.
— А дядюшка?
— По слухам, вот в этом болоте сгинул. А говорит; будто и живой. По слухам, по слухам. Толком не знаю. Не буду зря говорить. И рассуждать, — прошептал Желавин, — боюсь. Не провалиться бы на нашей прорве.
Павел будто потерял интерес к разговору, пошутил:
— Из воды с пустыми животами, как поплавки, вынырнем.
— А как вверх ногами: живот-то посередке.
— Бояться нечего. Бог делом занят на большом суде.
— Ты потише. Птички спят. Пугаешь.
Отражая пылавшее с края небо, горном горел бочаг под мрачным туманом.
Желавин бросил на мох тряпицу.
— Пострашнее бога.
Ловягин взял тряпицу, развернул, грязную, засаленную-с большими дырами, похожими на глазницы. Тьмою водило в них, как будто оживало что-то, приближалось взором. Отбросил. Тряпица пошевелилась во мху.
— Ты лучше погляди. Вон какая! По молве все знает. вес тайны; и от пожаров покоптилась, и кровь на пей, и слезы младенцовы, и золота жар-то какой. На лице смертью являлась.
— Не удивляй, — нехотя проговорил Павел.
— С тех огненных лет никак не разгадают. Гопорилн про дядюшку твоего, будто он убийцей ее надевал. А оказалось, он по этому самому времени далеко где-то в Сибири руды расковывал, и охрана строгая тому свидетель.
Взор Ловягина поледенил по лицу Желавина.
— Кто же тогда?
