Под горкой поле, а дальше дорога и лесок в изумрудно-зеленых кочках под березовыми стволами. Небольшая деревенька в тени.
Дитц, одетый в ватник, в картузе, подошел к дворам совсем близко, не показывался, залег под ольхой. По краю леса укрыл наблюдателей.
Деревенька как на духу.
В бинокль он оглядел дворы, заросшие и постаревшие и уже голодные: скотину обглодали отступавшие русские, а кур перестреляли немцы, псы рычащей сворой догрызли кости.
Один двор будто не просыпался.
На том краю изба, давно брошенная. Расселилась крапива по унавоженной земле — была в рост человеческий; неудержимый по запустению чертополох прорубался к заколоченным окнам.
Дитц заметил там псов. Бродили, чего-то терпеливо ждали.
Третий день скрывался Желавин в прелом омете рядом с безлюдной избой. Леса боялся: там и окруженцы шли, и немцы не дремали, хотел и приглядеться, что и как в плененной Европой сторонке. Видел, сторонилось русское, не приживалось, и порядка не было — ловля и охота на людей. Гнали по дороге солдат измученных, баб молодых. Все без жалости.
Караулил Астафий и свое: не знал, как быть с фляжкой, в которой хранились бриллианты малаховские. Вырыл из-под волчьей ягоды. Перепрятал в спешке. Да хорошо ли?
Ночью походил Желавнн возле дворов. Чем бы поживиться искал. Крепко закрывались хозяйки. К одной избе не подошел. Дарья Малахова в ней жила. Лишь поглядел и скрылся. Веревку с плетня снял. В зарослях петлю растянул. Пес попался. Навалился Желавин, перерезал заскулившую глотку ножом, освежевал и разделал добычу. На рассвете в яме лесного пожарища запек.
Чуяли псы дух мясной. Одного уже, с черным ухом, и привадил костью: лежал ближе, не подпускал остальных, грязный, худой, с проваленными боками, охранял нового хозяина.
Желавин лежал, зарывшись в омет. Грело прелью, а сверху холодом обдавало.
«Кто-то за Угру, за бережок ее зеленый колотится, а мне что от берегов? Эх бы в избенку на краю света», — и представил избу над хмурым озером, низкие тучи и покой, отрешение, только сон да тучи и порывы ветра с дождем.
Взмокшие заросли заблестели от солнца рекою ненастной. Подальше теперь, на дно омета, в прелую влагу, к червям, к мрази всякой.
Пес поднялся и зарычал, бросился в заросли.
«Кто-то ходит», — Желавин приподнял солому, посмотрел. Заросли закручивались в разных местах, проваливались. Желавин выхватил наган, прикинул, как лучше перебежать к лесу. Вон тем закушенным среди поля рвом в таволгах.
Не добежал. Кучей навалились, помяли и подушили.
Кто-то под животом ощупал, умело сщемил. Боль затянулась по телу. В рот пихали и пихали, глотку скребло и рвало.
Перед Дитцем стоял мужчина с заткнутым в рот картузом, глаза чуть не выкатывались. Руки связаны.
На землю бросили старый наган желавинский, лепешку погрызанную с влекшимся углем, мешок с кусками мяса, вывалянных в золе вместо сольцы.
Желавина отвели, засадили в коляску мотоцикла, накрыли с головы мешком, завязали по шее и повезли.
Дитц сидел в седле сзади мотоциклиста. Стукнул по спине пойманного.
— Что за мясо в мешке?
— А шашлык, — ответил Желавин.
Мотоцикл остановился. Мешок сняли. Желавина ослепило светом.
В кирпичном доме на тихой улочке Желавина сбросили в люк подвала.
Под потолком крест решетки. Напротив лавки с ржавыми, похожими па кандалы железками. В потолке кольцо, и веревка спускалась. Связали той веревкой и качнули. Кольцо заскрипело. Удар об стену оглушил. Он завертелся на веревке — кружилась стена, прокопченная, засаленная потом и кровью, вспыхивала решетка черным по красному.
Желавин висел в подвале, связанный веревкой. Петля резала грудь, стягивала болью. Медленно поворачивался, и кольцо скрипело.
Поглядел на решетку. В камень впаяна. За нею кирпичные стенки колодцем. Сверху воднило светом.
— Сними! — крикнул Желавин, и его поворотило от крика. Увидел свою тень на стене — себя с опущенной головой и поднятыми к своду руками в кольце, будто уж и распятого.
Тень заколыхалась на освещенных мрачных камнях и, не касаясь земли, стала удаляться в темноту.
Его сняли.
Он вполз по крутой лесенке и на последней ступеньке поднялся. Шатаясь, шагнул за порог.
Его посадили у стола, ноги прикрутили к стоякам табуретки.
Вошел Дптц. Сел напротив.
Желавин взглянул мельком. Узнал гостя давнего: под метельку когда-то на долгую беседу в усадьбу к барину приезжал. Сейчас бы и воскликнуть Желавину радостно: «Это вы меня на крыльце по шапке вдарили! — Виду не дал Астафий. — Не за Гордея ли схватили?»
Запах чернил, пропыленных бумаг растворялся в нагретой комнате, мертвило душу духотой. Желавина покачнуло.
— Как погребок? — донесся голос.
— Водицы бы.
— Ты имел реки воды, а теперь глоток просишь. Хочешь жить за глоток? Каждый день будут тебе наливать в консервную банку.
— Дарма или как?
— За терпение на веревке.
— Согласие дам. А кто поднесет вам, господин, как и вы на веревке окажетесь? — зло сказал Желавин: намучился, накипело отравой.
Дитц распрямился в кресле.
— Это что, угроза?
