Как скрестились мечи, двор-то весь и затих. Зазвенело железо, прорезая воздух, оба по кругу крутились и один другому не уступал по силе да ловкости. Вротислав владел справно мечом, а против Анарада по слаженности, хоть и не из хилых парней, а все же уступал — тот и в плечах шире, и в росте будто бы выше, крепче телом, такой же, как отец его — Ворута… В руках не меч, а молния Перунова — разил метко. И хоть проклятие давило, а благословили Боги таких удальцов подарить, гордость отцов. И кольнуло остро осознание, что дорог Анарад ему, и как быть? Князь тут же одернул себя и встряхнул, твердость проявляя. На двух лодках не усидишь и решать поскорее все нужно. Бой длился долго, дождь дымкой серой посыпал гуще, рубахи княжичей налипали, и волосы взмокли, а все не останавливались, крутились неустанно, мечами махая.
— Хороши-и… — раздался рядом голос Волеба.
Найтар глянул на воеводу, бровь приподнимая, тот через головы столпившихся кметей смотрел, наблюдая за схваткой.
— Да, — согласился, не раздумывая, князь, глянул в сторону Дияра, что стоял чуть поодаль с остальными мужами, что так же с интересом пристальным наблюдали за княжичами.
Вротислав принимал и отбивал удары точные, и любо было Найтару на них смотреть, что сыны его в силу вошли, что вырастил их воинами отважными. Взмахи уж вскоре стали тяжелыми и повороты чуть заторможенными — выдыхались оба. С шелестом ходил меч в воздухе Анарада, и вот последнее наступление и удар, против которого нет никакого отступления. Вротислав хоть и отразил его, но отшвырнуло его, как волчонка, на два шага от старшего княжича, поехала нога по грязи, не удержав равновесие, шлепнулся наземь, угодив ровно в лужу. Воздух смехом сотрясся. Волеб захохотал громко — тоже не сдержался. Анарад, тряхнув головой, брызги разметав с волос, подал брату руку, тот — нисколько не обижаясь — обхватил за запястье: рывок — и поднялся.
— Браги всем! Примирительную, — воскликнул Найтар, тоже невольно смеясь.
— Молодцы! — крикнул воевода вошедшем под навес мужчинам, всполошенным еще и дышавшим тяжело. — Урок знатный подали.
И пока те пили, отроки уж воды натаскали грязь смыть. Анарад, вытираясь рушником мокрую и разгоряченную грудь, к князю направился.
— Где был вчера, на пир не пришел… — спросил Найтар, едва тот приблизился.
— Вот зря, гостья была у нас ваша, — подхватил Волеб, поднося к устам ковш с питьем хлебным, сверкнув глазами хитро на князя.
Анарад только на то ухмыльнулся, поворачиваясь к князю.
— Отвезу я ее обратно, как распогодится, — заявил он.
— Не трудись, сын, — отозвался Найтар, делая шаг к краю навеса, с которого ручьями стекала дождевая вода, устремил взор сквозь морось обильную на верхушки кровлей массивных. — Побудет она у нас. Негоже гостью так скоро прогонять, — Найтар ощутил, как воздух уплотнился.
— Ты же говорил обратно ее? — приблизился Анарад.
Найтар развернулся резко, в глаза вглядываясь темные, как тучи.
— Ты слышал княжеское решение, Анарад. Здесь она останется.
Так они и стояли, сверля друг друга взглядом, и видел Найтар, как затягивают взор мрак непроглядный. Анарад первым отвел взгляд — так-то лучше, выдохнул он. Волеб, что рядом застыл, поставил на стол ковш, прокашлялся, отступая.
— Князь!
Найтар и все мужчины разом повернулся. Во двор с ворот гридни бежали. Найтар развернулся, пройдя мимо сыновей к порогу. Двор разом оживился, и кмети со всех концов подбегать стали.
— Князь, — приблизился рыжебородый гридень, что в дозоре стоял этой ночью. — Отряд едет, через Доль уже переправились, сюда едут!
— Что-то долго они разговаривают, — Вротислав в который раз прошел к окну горницы, вглядываясь в тяжелые мокрые тучи да просыревшие и темные от дождя бревенчатые стены высоких срубов.
Анарад и сам туда подходил, пока не сел на скамью за стол, удерживая себя на месте. Вчера Домина отпоила его отварами целебными, согрела лаской, которая порой так нужна была, и даже смог забыться и выспаться как следует, только все равно внутри какая-то пустота, и ничем не могла она заполниться: ни откровенными признаниями Домины, ни горячими губами, что так ласкали страстно и бесстыдно его всего.
Никогда такого не случалось с ним, но, как ни отрицай, а не утолила она его голод, который перекатывался на языке жаждой сухой. Он брал ее — неистово и безрассудно — запуская пальцы в костер волос, что жег, не обжигая, и огонь этот высушил изнутри — страсть Домины, пламенная и зыбучая, что горящими углями наполняла его, а думал он всю ночь о другой, чья кротость волновала и злила страшно, когда вспоминал губы мягкие и нежные, и трепет ее теплого дыхания на своей коже.
