Агна всхлипнула, упершись ладонями в его грудь, но сильно не протестовала. Губы ее под его ласками теплеть начали, сладкие и мягкие, их так хотелось целовать, упиваться ими. Он развязал узел ее пояска, выпустил, тот змеей скользнул на пол, Анарад обхватил талию Агны тонкую — едва пальцы смыкались, провел вниз по бедрам, чувствуя их покатый изгиб, подхватил княжну, отрывая от пола, пронес к постели, устланной мягко шкурами да одеялами, уложил, нависая сверху.
Агна, будто смирившись со всем, смотрела из-под припущенных ресницы, но невозможно было понять, что она испытывала, а потом лицо ее замутилось в глазах Анарада, когда кровь точками забухала в голову, горячей волкой опускаясь к паху. Он прильнул к ней, бедрами прижался — так остро взметнулось в нем желание. Агна раскрыла губы, призывая вновь припасть к ним, и как бы ни удивило следующее Анарада — раздвинула чуть колени, приглашая устроиться удобнее. Анарад подхватил подол платья, дернул к поясу, забираясь рукой под ткань, провел ладонью по бедрам, коснувшись мягких завитков волос, пальцами скользнув по влажным нежным складкам чуть раздвигая, Агна вздрогнула, сжав слегка колени, вцепившись в его плечи. Анарад, поняв, что еще слишком рано, скользнул языком в ее рот, заполняя и завладевая им, качнулся, потершись распирающей от вожделения плотью о горячее ждущее лоно, слыша совсем сбившееся дыхание княжны и свое собственное, стараясь не думать о том, с кем она была до него, но совсем расслабиться не получалось. Он отстранился, чтобы перевести дух, как тут же поплыло все перед глазами, зажмурился вновь, и то, как стали холодеть ноги и пальцы рук, стало для Анарада полной неожиданностью. Он коснулся округлого подбородка Агны озябшими пальцами, потом пронизал волосы, обхватил ее затылок и окончательно понял, что движения его стали заторможенными и вялыми, а голова неимоверно тяжелой. Агна замерла в ожидании, и только тут проскользнуло в стремительно тонущем сознании горькая догадка. Он засмеялся, но это ему только показалось — княжич лишь усмехнулся. Высвободив Агну, оперся ладонями по сторонам от нее, пытаясь удержать сосредоточенность, но все только усугублялось, он увидел только, как тень смятения исказила ее красивое лицо. Анарад отвернулся, не желая смотреть на нее, припал на локоть, но все же смог поймать ее губы, целуя горячо и жадно, она, как ни странно, не сопротивлялась, хотя во власти уже было оттолкнуть его и прочь бежать.
— Глуп-ая… — прошептал он хрипло во влажные губы, едва языком ворочая, завалился набок, опасаясь задушить Агну своим весом, опрокинулся на спину, накрывая ладонью глаза, все еще пытаясь бороться с каждым мигом забирающей его сонливостью.
Не в силах управлять собой Анарад чувствовал, как тяжелеет его дыхание, как замедляется грохот сердца, будто подкрадывается к нему холод, пронизывая тело ножами. Ему стоило бы догадаться…
Агна чувствовала, как с каждой верстой удаляется за спиной спящий, погруженный в стылую тьму посад, а лес, напротив, приближался уж слишком стремительно мрачной грядой. Неимоверно тянуло обернуться хотя бы разок, взглянуть на родные стены, только зачем напрасно изводить себя. И так было гадко внутри, что впору рыдать. Агна только порывисто подгоняла кобылку вперед, едва оторвавшись от обозов, которые выезжали ныне ночью из городища. К ним присоединились, чтобы незамеченными покинуть Збрутич, а как выехали в поле, так дороги их разделились в стороны разные: обозы по торговому пути устремились, что вели в Давлич, а там и к более крупным укреплениям в жизнь кипучую. Двое всадников, напротив, к чаще дремучей погнали лошадей, куда разумный человек не сунется.
У леса лошадей пришлось отпустить — там, где пойдут они, коню не ступить: через чащобы да через скалистую гряду не прорваться им. И уже когда на землю спешились, не отпускали Агну оцепенение и страх, что взяли еще крепче, инеем морозным обдавая нутро. Смятение свернулось в клубок в горле, комом встало — жгло и дышалось трудно, стоило ли говорить о том, что в сердце Агны творилось, как раздирало ее на части — неправильно это все. Но то, что уже совершено, назад не отменишь — это подкашивало остатки твердости в ней, словно серпом траву, дробила мысль об отце: он позаботился, а она вот так поступила с ним подло, непростительно, но следом же злость накатывала ядом, обжигая, что не для нее он старался, а для себя только, для других, но не для Агны никак. Тогда стихала досада, но только для того, чтобы с новой силой уколоть отчаянием, уж как бы с ней ни боролась Агна, напоминая себе, что решение она приняла, и назад дороги нет.
— Холодно? — глянул в который раз на нее Воймирко, поправляя заплечный мешок, когда они через сугроб пробирались по ельнику в темноте, едва различая под ногами дорогу: снега кругом много, и под ним любая ловушка скрываться может
— как бы не угодить, а каждый миг времени для них ценен сейчас.
