– Спина, – говорю я сквозь зубы. – Полагаю, я не подхожу для походов. – Или для прыжков со скалы в озеро. И для жаркого секса под водопадом. Я, как обычно, ни для чего, мать вашу, не подхожу.
Ричард хмурится и приближается ко мне.
– Повернись, – командует он.
Я повинуюсь.
Он прощупывает мою поясницу и спрашивает, где болит сильнее.
– Не похоже, что это что-то серьезное. Сходим на пару процедур, отдохнешь, и все будет в порядке, но на сегодня тренировка отменяется.
– Нет! Я в порядке, просто нужно размяться.
– Я здесь тренер.
Я проглатываю свои возмущения, потому что он прав. Тренировка может усугубить ситуацию, а через пару недель мне нужно быть лучшей.
Вздохнув, я разворачиваюсь и пытаюсь снять свою одинокую туфлю. Ричард подводит меня к стулу, сажает и помогает избавиться от нее.
– У меня есть предложение. Хочешь посмотреть на себя со стороны?
– В смысле?
– В залах установлены камеры. Они, конечно, не самые лучшие, но пишут видео неплохо. Даже со звуком. У меня есть все наши репетиции. Мы можем сделать разбор ошибок. Это будет полезно. – Он кивает, как бы соглашаясь сам с собой и направляется к двери. – Решено, жду тебя в кабинете.
– Но у тебя сегодня занятия, – кричу я, когда он уже оказывается в коридоре.
– Объявляю выходной. – Он сопровождает свои слова хлопком в ладоши. – Лола! Ты свободна, можешь идти и читать про своих пернатых дома.
Я фыркаю от смеха, а Лола взвизгивает от счастья.
Ричард жертвует своей работой и временем ради меня. Он мог просто без разговоров отказать в тренировке и заниматься своими делами. Но мы собираемся устроить что-то типа кинопросмотра моих тренировок.
Я захожу в кабинет Ричарда, где он уже настраивает телевизор. Его мягкое кресло превратилось в небольшую кровать. На маленьком столике стоит две кружки кофе с нашим миндальным молоком и вазочка с конфетами.
– Это кресло превращается в кровать?
– Да. – Он указывает на него пультом, не отрывая взгляд от экрана телевизора. – Ложись. Тебе нужно расслабить мышцы.
Я ложусь, а Ричард садится рядом на обычный совершенно неудобный стул. Он передает мне кружку, после чего включает видео. Я смотрю и замираю, так и не донеся кофе до рта.
– Откуда у тебя это видео?
На нем мне лет десять. Я до сих пор помню это розовое платье со стразами. Оно обтягивает все мои рёбра и выступающий позвоночник, напоминая о ужасной худобе, которая преследовала меня все детство.
– Я… – Ричард почесывает затылок, выглядя смущенным. – Немного покопался в некоторых архивах, пока ты была в походе. Мне кажется, будет полезно посмотреть твой прогресс и на ошибки, тянущиеся с детства.
Я лишена дара речи, поэтому просто дарю ему маленькую улыбку, прикрывая ладонью ямочку на щеке.
Мы смотрим почти все мои выступления на крупных соревнованиях, где велась запись. По ним буквально можно отследить, как я росла и менялась. Это похоже на просмотр фото младенцев, которые родители показывают своим взрослым детям. У меня никогда не было таких снимков. Черт, я даже не знаю, какое было мое первое слово. Но этот момент, рядом с Ричардом, с моим отцом, который хвалит меня за ча-ча-ча в десять лет и румбу в восемнадцать, заменяет мне все потерянное детство.
И, кажется, тепло и покой, наполняющие грудь, заглушают боль в спине.
Время беспощадно играет против нас. Оно несется со скоростью света, и я ощущаю, как на невидимом табло над нашей с Марком кроватью, отсчитываются последние секунды до окончания этой беззаботной игры в «семью».
Мы такие глупцы. Взрослые, но совершенно бестолковые люди. Чем мы думали, когда вросли в друг друга, как корни столетнего дерева в плодородную почву?
Сердцем. Только сердцем. Потому что мозг из раза в раз кричал, что это чертова ошибка.
Последние три недели после дня, проведенного с Ричардом, я не вылезала из своих запутанных мыслей, пытаясь распутать этот сумасшедший клубок сомнений и неуверенности. Сотню раз мои губы приоткрывались, чтобы рассказать правду. Сотню раз я хотела сказать Марку, что в Лондоне меня ничего не ждет. Сотню раз мне хотелось закричать, что мой дом здесь.
Но каждый раз я себя останавливала, потому что в моем сердце, начинала орать пожарная сирена. Она так яростно кричала о страхе быть отвергнутой, что мне оставалось только молчать.
Неуверенность, которая приходит с молчанием, тишиной, становится моим постоянным спутником. Я начинаю сомневаться в себе, предпочитая родное одиночество. Это тягостное чувство – знать, что мои мысли остаются под замком, а сомнения растут как снежный ком.
Я уезжаю через два дня.
– Почему ты такая тихая? – спрашивает Марк, ставя предо мной завтрак. Творог, на котором выложен смайлик из голубики.
У меня начинают слезиться глаза, но я проглатываю огромный колючий ком в горле и отвечаю: