– А вот к чему, – Ивар показал пальцем на внутреннюю сторону предплечья Оверета. – Их легко не заметить, особенно на мертвом теле. Видишь эти два небольших пятнышка? Это следы зубов черной гадюки.
Склонившись к столу, Дерог долго рассматривал своими подслеповатыми глазами потемневшую и опухшую руку покойника.
– Похоже на то, – наконец, согласился он. – Действительно, выглядит как укус змеи. Получается, что Оверет, после того как его укусила змея, зачем-то залез на дерево, откуда свалился под ноги внезапно подоспевшему братцу – который, как все хорошо знают, неоднократно грозился его убить? Слишком сложно, чтобы быть правдой.
Ивар замялся, затем нерешительно предложил:
– Может быть, он искал на дереве какое-то противоядие?
– Искал противоядие на ядовитом тисе? – усмехнулся Дерог.
– Я слышал про странные обычаи, связанные с укусами змей. Некоторые верят, что если до того, как змея скроется из виду, перепрыгнуть через любую проточную воду, то яд перестанет действовать. Может быть, и здесь было что-то подобное?
– В наших местах таких обычаев нет. Хотя есть другое. Некоторые думают, что лучшее средство при укусе гадюки – это обернуть шею осиновыми ветками или запеленать укушенного в шкуру только что зарезанной овцы. Но вряд ли Оверет стал бы искать на тисе осиновые ветки и пасущихся ярочек, – с усмешкой заключил Дерог. Немного подумав, он продолжил:
– Но ты прав, укус змеи несколько меняет дело. Возможно, имеет смысл послушать, что расскажет об этом сам убийца. Если, конечно, он и сегодня не будет мычать как полоумный. Но я бы не стал ожидать многого от откровений преступника. Гораздо интереснее то, что скажет Омфал.
– Тот камень в центре горсета? – удивился Ивар. – Как это он "скажет"?
– Разумеется, не сам камень, но боги через него. Если на Омфал посадить несправедливо обвиненного человек, камень побелеет.
– И давно он белел в последний раз? – с горькой усмешкой поинтересовался Ивар.
– На моей памяти – ни разу, – признал Дерог. – Но и особых сомнений в виновности никогда не возникало.
– Так, может, стоило бы поискать более убедительных доказательств? – осторожно предложил Ивар.
– Более убедительных, чем голос богов?! – в голосе Дерога послышалось возмущение и скрытая угроза.
– Атре, – предусмотрительно сменил тему Ивар, – я видел, ты читал какой-то пергамент? В бумагах Оверета нашлось что-то интересное?
– Увы, нет. Ничего, что касалось бы реальной жизни. Одно бессмысленное сочинительство. Какие-то сказки про Коровий ручей и источник мудрости, что якобы растет у его начала. Если бы Оверет, да не отринут боги его несчастную душу, почитал хотя бы "Старину мест", он бы не притягивал за уши священную реку Бойн к нашей заросшей ряской канаве.
Дерог взял со стола кусок пергамента, мельком взглянул на него и, хмыкнув, произнес:
– Вот, послушай сам: "С белым Пангуром моим вместе в доме мы сидим…". Что это, к чему? Зачем изводить пергамент с чернилами на побасенки про глупого кота? Или вот дальше: "Кот привык, и я привык враждовать с врагами книг. Всяк из нас своим путем: он – охотой, я – письмом". О чем это? Разве есть мудрость в этой белиберде? Кот ловит мышей – об этом хотел поведать нам сочинитель?
Внезапно Дерог бросил пергамент па пол и кинулся к соломенному матрацу:
– Ах ты ж подлое отродье! Пошел прочь, фоморская отрыжка!
Невесть откуда взявшийся белый котенок Оверета испуганно соскочил с капюшона филида, оставляя за собой растекающееся желтое пятно. Дерог, продолжая костерить почем зря неразумную тварь, спешно выбежал на улицу и принялся оттирать снегом кошачью метку. Ивар, едва сдерживая улыбку, последовал за ним.
– Никому не рассказывай об этом! – не то пригрозил, не то попросил его Дерог.
– Печать молчанья на устах моих, – ответил Ивар. – И все же этот "кот Пангур" выбрал весьма своеобразный способ "враждовать с врагами книг".
– Ошибаешься, юноша: книгам я не враг. Я лишь не люблю тех суетно-тщеславных сочинителей, за словами которых – пустота. Которым нечего предложить людям, кроме своих вымученных фантазий. Придумка, узор повествования – они должны быть средством, но не самоцелью.
– Средством чего?
– Средством донесения истинных знаний. Кои все давным-давно уже изречены и записаны – в древних, изначальных текстах. Их всего лишь нужно переложить на новый лад, пересказать новым языком, более доступным для новых поколений. Вот для этого и нужна фантазия, а не для высасывания из пальца бессмысленных химер.
– Но разве фантазирование само по себе так уж бессмысленно? Разве оно не делает твой ум богаче, не заставляет взглянуть на вещи под другим углом, сквозь иные призмы? Ведь повествуя о чем-то, ты научаешься этому с удвоенной силою. Разве фантазирование не оттачивает логичность твоего мышления, наблюдательность и внимательность к мелочам? В конце концов, разве оно не служит своего рода… не знаю, как назвать это… – врачеванием души?
