– Думаю, нигде, – согласилась Шай, хотя, по ее мнению, в этой пустоши крылось что-то дикое. Необъятная ширь подавляла.
Но только не Даба Свита. Он еще раз вдохнул полной грудью.
– В нее, в Дальнюю страну, легко влюбиться, но она – жестокая повелительница. Так и норовит обмануть. Так повелось со мной с тех пор, когда я был моложе Лифа. Самая лучшая трава за горизонтом. Самая сладкая вода в следующей реке. Самое синее небо во-он за теми горами. – Он тяжело вздохнул. – Но к тому времени, как ты это поймешь, твои суставы скрипят по утрам, а сам ты не можешь проспать и двух часов, чтобы не вскочить по малой нужде. И внезапно ты осознаешь, что самая лучшая земля осталась позади, а ты не ценил ее, проходя мимо с устремленным вперед взором.
– Минувшие года – теплая компания, – размышлял вслух Кроткий, потирая звездообразный шрам на небритой щеке. – Каждый раз ты оборачиваешься, а этих ублюдков за твоей спиной все больше и больше.
– И вдруг оказывается, что все напоминает о прошлом. Где-то, кто-то… Может, и ты сам. Настоящее становится размытым, а прошлое – все четче. А будущее истончается, как пыль под ногой.
– Счастливые поля прошлого, – с легкой улыбкой пробормотал Кроткий, вглядываясь в даль.
– Люблю, когда старые засранцы треплются между собой, – повернулась к Лифу Шай. – Начинаю чувствовать себя моложе.
– А вы, зеленые кузнечики, думаете, можно вечно откладывать на завтра? – проворчал Свит. – Время бережет вас, как деньги в банке? Ничего, еще поймете.
– Если духолюды не перебьют нас раньше, – встрял Лиф.
– Спасибо, что напомнил об этой счастливой возможности, – ответил Свит. – Если тебе надоело философствовать, могу предложить более интересное занятие.
– Что именно?
Старик-первопроходец указал на землю. Там сквозь сухую и выбеленную траву проглядывал небывалый урожай навоза – напоминание о некогда прошедшем здесь стаде диких коров.
– Собирай дерьмо.
– Разве он не набрался дерьма достаточно, слушая твои с Кротким воспоминания о былых годах? – фыркнула Шай.
– Воспоминания нельзя сжечь в костре. К моему огромному сожалению, а то я спал бы в тепле каждую ночь. – Свит взмахом руки указал на однообразную равнину вокруг – только небо и земля, и ничего, кроме земли и неба. – Ни единой деревяшки на многие мили вокруг. Мы будем жечь дерьмо, пока не пересечем мост в Сиктусе.
– И готовить еду на нем же?
– Оно улучшит запах нашей еды, – сказал Кроткий.
– В этом-то вся прелесть, – подтвердил Свит. – Так или иначе, вся детвора собирает топливо.
– Я – не детвора! – Лиф покосился на Шай и как бы в доказательство своих слов подергал редкие светлые волоски у себя на подбородке, которые с недавнего времени холил и лелеял.
Шай сомневалась – не растет ли у нее борода больше, чем у парня. Да и Свит остался непоколебим. Он хлопнул Лифа по спине, к его вящему разочарованию.
– Ты достаточно молод, чтобы собирать дерьмо на благо всего Братства. Ведь коричневые ладони – знак отличия и подтверждение истинной отваги! Медаль равнин!
– Хочешь, руки стряпчего тоже примут участие? – спросила Шай. – Три гроша – и он твой на целый день.
– Только два, – прищурился Свит.
– По рукам! – кивнула она.
Какой смысл торговаться, когда цены и так малы до невозможности?
– Надеюсь, стряпчему понравится, – ухмыльнулся Кроткий, когда Лиф и Свит отправились обратно, к Братству, при этом разведчик вовсю разглагольствовал о прелестях ушедших лет.
– Он тут не для своего развлечения.
– Как и никто из нас, я полагаю.
Несколько мгновений они ехали молча. Только они и небо, такое огромное и бездонное, что казалось, вот-вот притяжение земли исчезнет, и ты улетишь в синюю высь, чтобы не остановиться никогда. Шай слегка пошевелила правой рукой. Она еще плохо слушалась, боль из локтя и плеча отдавалась в шею и вниз, к ребрам, но с каждым днем становилось все легче. Наверняка все наихудшее осталось позади.
– Я сожалею… – ни с того ни с сего сказал Кроткий.
Шай глянула на него. Старик сгорбился и ссутулился, будто у него на шее висел якорь.
– Да я не сомневалась ни единого дня.
– Я не об этом, Шай. Я сожалею… о том, что произошло в Эверстоке. О том, что я сделал. И чего не сделал. – Он говорил все медленнее и медленнее, пока Шай не стало казаться, что каждое слово ему достается в тяжелой борьбе. – Прости, что прежде никогда не рассказывал, кем был до того, как приехал на ферму твоей матери… – Она смотрела на него с пересохшим ртом, но Кроткий только хмурился, потирая большим пальцем культю отрубленного. – Все, к чему я стремился, – это похоронить прошлое. Стать никем и ничем. Ты можешь понять меня?
– Могу. – Шай сглотнула. У нее самой хватало воспоминаний, которые она не прочь была бы утопить в самой глубокой трясине.
– Но семена прошлого всегда дают всходы, как говорил мой отец. Я – набитый дурак, который получает один и тот же урок, но продолжает ссать против ветра. Прошлое невозможно похоронить. Во всяком случае, не такое, как у меня. Эта срань всегда вылезет наружу.
– Кем ты был? – Голос Шай показался едва слышным хрипом в безграничном пространстве. – Солдатом?
