В самолёте Блейель, чтобы отвлечься от нехороших мыслей, попытался разобраться с новой цифровой камерой. В его старой зеркалке после отпуска с Илькой на Балтийском море заедал транспортный механизм. В магазине ему сказали, что при сегодняшнем уровне цен ремонт невыгоден и что лучше идти в ногу со временем.
Он вздрогнул, когда стюардессы начали раздавать бланки, которые полагалось заполнить при въезде, и удивился, что на листике, исписанном мелкими буковками, стояло что-то об иммиграции.
Из Москвы он ночью должен был вылететь внутренним рейсом Аэрофлота до Кемерово. Время полёта — добрых четыре часа, разница во времени с русской столицей тоже четыре часа, время прилёта — десять часов пятнадцать минут по местному времени. Но между самолётами в Москве у него опять-таки было четыре часа («ничего не поделаешь, уж извините», сказал сотрудник турагенства), и, хотя ему предстоял транзит между двумя аэропортами, названия которых невозможно было выговорить, Блейель думал, что это не займёт много времени. Поэтому он написал школьному товарищу Хольгеру. Не то чтобы они и правда дружили, школьных друзей у Блейеля, в общем-то, и не было, но Хольгер был единственным из Мокмюля, с кем он ещё поддерживал контакт. Юрист, успел поработать везде, где только можно. Последние несколько лет работает в международной канцелярии в Москве, женат на русской. «В аэропорту напьёмся, — ответил Хольгер, — трезвому такого перелёта не вынести. На внутренних линиях летают сплошь тарантайки с пропеллером, тесные, как загоны для скота, и если не напьёшься, то останешься один трезвый на борту, и тогда просто караул». Блейель тут же пожалел, что написал ему. Но на попятный он пойти не мог, и они договорились встретиться, «убегу с работы пораньше и встречу тебя у паспортного контроля», — обещал Хольгер.
От посадки впечатлений почти не осталось. Аэропорт оказался намного меньше, чем он ожидал от такого молоха, как Москва. Стерильные, безликие залы, единственная достопримечательность — что буквы на табло постоянно прыгали с кириллицы на латиницу. Особо он и не осматривался, сразу двинулся к транзитному автобусу и наотрез отказался пропустить по рюмашке в честь прилёта. «Да ты не парься, Плейель», хохотнул растолстевший, плешивый Хольгер. Хоть цыпой не назвал, и то спасибо.
Как оказалось, без Хольгера он бы пропал. На табло аэропорта внутренних линий (один-единственный зал, тесный и тусклый, с бесконечными окошками касс по периметру, над ними — галерея в два или три этажа, на которую непонятно, как взобраться) рейс на Кемерово отсутствовал. В тёмном окошке Аэрофлота висела табличка по-русски и по-английски «извините, технический перерыв». Далеко от толчеи, в недрах аэровокзала, куда в одиночку Блейель в жизни бы не пробрался, женщина в тёмной униформе объяснила: рейс снят.
Лёгкая паника, которая обычно охватывала его от новостей такого рода, сменилась облегчением — никакой Сибири не будет. Парень из бюро путешествий напортачил. В Москву и обратно, и всё, прекрасный анекдот, которым он станет потчевать приятелей.
Однако радость оказалась преждевременной. Женщина наклеила в билет бумажку и от руки вписала новое время, и он понял, что путешествие откладывается до следующего вечера.
— Да такое тут на каждом шагу, — махнул рукой Хольгер. Полчаса они томились в голом коридоре без стульев, освещённом лампами дневного света, и другая женщина в униформе выдала Блейелю бумагу, уполномочивающую его бесплатно переночевать в гостинице неподалёку. О багаже, который он сдал в Штутгарте, оформив до Кемерово, беспокоиться нечего; но получить его назад сейчас невозможно. Хольгер захохотал.
В гостинице Блейель купил одноразовую зубную щётку, а дезодоранта у них не оказалось. Время шло к полуночи, в Штутгарте десять вечера. Бар ютился на краю широкой, ярко освещённой площадки.
— Добро пожаловать в Нигде и Везде, — хмыкнул Хольгер, разглядывая обвешанную оранжевыми светящимися гирляндами Эйфелеву башню, возвышавшуюся посреди площадки, как рождественская ёлка. — Но раз уж тебя занесло в эти края, то я не допущу, чтобы твои впечатления от Москвы закончились вот на этом.
Блейель стойко пытался не выказать усталости и недовольства. От водки он отговорился и выпил две кружки разливного пива «Сибирская корона». В четверть второго он отправился в постель. От многословных речей Хольгера о жизни в России на следующее утро осталась только фраза «но как-то на всё на это западаешь».
Хотя ему казалось, что он всю ночь не сомкнул глаз, после завтрака он влез в тряский автобус восемьсот пятнадцатого маршрута, доехал до конечной остановки и там по зелёной ветке метро добрался до Тверской. Припекало солнце, но жара было ясной, воздушной. Нет, погоду за больную голову не обвинишь.
