Увидев Тимофея, входящего в дом в сопровождении женщины в годах и девушки помладше Габриэлы, Вероника удивленно округлила глаза. Если план и был таким — ее в него никто не посвящал.
Со всех сторон зазвучала немецкая речь. Планшет был у Габриэлы, и Вероника не могла понять ничего. Поэтому она тихонько приблизилась к Тимофею, которого усадили на диван, села рядом и спросила:
— Тиша, ты чего натворил?
— Познакомился с Брюнхильдой, — отозвался тот, с грустью осматривая разорванный рукав. — Скажи, ты умеешь шить?
— И не надейся, — заявила Вероника.
— Ясно. Что-нибудь нашла?
— Смотря что тебе интересно. Брю, как я поняла, натура быстро увлекающаяся и быстро остывающая. Она пробовала себя в рисовании, лепке, музыке…
— Ты видела ее работы?
— Одну статуэтку.
— Насколько она плоха по шкале от одного до десяти, где десять — статуя Давида?
— Не знаю… — задумалась Вероника. — Шесть?..
— Не так плохо.
— И что это для тебя значит?
— Значит, что у нее могут быть завистники по художественной части. Кто-то, кого она обошла в конкурсе или вроде того.
— Блин…
— Не расстраивайся. Думать — это моя работа.
Вероника в шутку замахнулась, но тут же опустила руку.
— Прибила бы! Но тебя, я смотрю, уже. Это, кстати, она? Брю?
Девушка с взволнованным лицом и чуть курносым носом приближалась к дивану со стороны кухни. В руках она держала аптечку.
— Симпатичная, — решила Вероника.
Она отметила несомненное сходство между двумя сестрами (Габриэла разговаривала о чем-то с мамой на повышенных тонах). Но если вся Габриэла, казалось, была на поверхности и не таила никаких секретов, то Брю производила впечатление девушки, глубоко погруженной в свой внутренний мир.
Не посмотрев на Веронику, Брю опустилась на корточки рядом с Тимофеем. Открыла аптечку и достала оттуда пластиковый пузырек. Тимофей, внимательно выслушав ее лепет, забрал пузырек и спрыснул ссадину, видневшуюся в прорехе рукава. От перевязки решительно отказался. Вероника фыркнула, вспомнив насыщенное детство в Энске. Вряд ли Брю знает, что это такое — носиться по пустырям и заброшкам, будучи с ног до головы покрытым царапинами. Для Тимофея и сейчас подобная ссадина — ерунда, перекисью он воспользовался, вероятно, только из вежливости. Вот спортивного костюма ему жаль, это точно. Тиша не из тех, кто обожает шопинг.
Наконец, суета унялась, аптечка исчезла. Мама Брю и Габриэлы ушла в кухню. Габриэла, вспомнив про Веронику, сунула ей в руки планшет, а сама подвинула пару кресел так, чтобы они все могли сидеть кружком. Будто заговорщики или члены тайного клуба.
Но не успела Габриэла раскрыть рта, как входная дверь открылась и появилось новое действующее лицо — мужчина лет сорока пяти, опирающийся на трость. К нему немедленно подбежала мама и обняла. Брю и Габриэла тоже вскочили.
— Кто это? — спросила Вероника, пнув Тимофея по ноге.
— Брат Габриэлы и Брю, — сказал Тимофей и встал. — Его зовут Вернер. Я должен поздороваться. Тогда, в детстве, он мне сильно помог…
Вероника вспомнила жуткую историю про отвертку, зябко повела плечами. Сказала:
— Держись. Мысленно я с тобой.
Тимофей самым серьезнейшим образом кивнул и пошел навстречу Вернеру такой походкой, будто колени у него не сгибались в принципе.
Вернер как-то незаметно, но очень быстро стал главой собрания. Для него придвинули еще одно кресло. Вероника невольно им залюбовалась. Серьезный, властный мужчина — он даже улыбался так, будто находил в этом некий особый резон.
— Итак, какие есть соображения? — спросил Вернер, перебрасывая трость из одной ладони в другую.
