— Я никогда не просила тебя меняться ради чего бы то ни было, — с нажимом на личное местоимение произнесла блондинка, старательно пытавшаяся выпутаться из крепких мужских объятий. Ей до безумия было страшно от того, насколько циничным и полным холодной ярости становился тон вампира с каждым произнесенным им предложением.
— Не упрямься, моя девочка, — мгновенно отдернул он ее руки, в совершенно бесплодном желании упершиеся в твердую грудь. Видимо, эти тщетные попытки оттолкнуть или же отодвинуться она предпринимала, привычно руководствуясь удушающим запасом собственной глупости. — Лучше заткнись и спокойно наслаждайся тем, что я собираюсь тебе подарить перед смертью. Хотя нет, — засомневался он. — Слишком грубо звучит для столь нежных ушек. Пойдем по порядку.
С этими словами он стянул с хрупких плеч тоненькую блузу, жестом фокусника отшвыривая ее за спину, и принялся покрывать чувственными поцелуями фарфорово-бледную кожу на груди застывшей в оцепенении особы. Определенно, ей не слишком-то пришлись по вкусу слова о смерти, столь необдуманно высказанные им в порыве чертовой откровенности.
— Я могу предложить тебе два варианта на выбор, — в самое ухо шепнул Дамон, жадно придвигая ее к себе. — Изнасилование, в котором для тебя не будет ровным счетом никакого удовольствия, и немного непривычный для тебя секс на любимом столе младшего братишки. Хотя и в этом случае не обещаю, что будет хорошо. Какой будет первым? — многозначительно повел бровями вампир, до боли в спине сжимая в ладонях осиную талию. Сомневаться в том, что воплотить в жизнь он решил оба плана, не приходилось. Никогда прежде старший Сальваторе не позволял себе быть настолько грубым с девушкой, не говоря уж о самой Елене. Однако одну оплошность он все же совершил, о чем почти сразу же пожалел, едва расслышав полный неприкрытого ликования вопрос, прозвучавший из уст блондинки.
— Почему непривычный, моя дорогой? — елейным голосом поинтересовалась она, ласково подаваясь вперед навстречу горячим губам, которые все еще беспорядочно блуждали по телу, вызывая волны липкого ужаса.
— Письменный стол и бильярдный — немного разные вещи, не находишь? — как ни в чем не бывало ответил мужчина, лишь на долю секунды открываясь от будоражащего кровь занятия по изучению красивой девичьей фигуры. Судя по всему, не поддаваться эмоциям окажется для него сущим испытанием, а борьба с усиливающимся желанием всегда была для сына Катрины непреодолимым барьером.
Девушка громко хмыкнула в ответ, развязно обвиваясь ногами вокруг его талии, а затем с силой потянула на себя абсолютно чуждого ей юношу и, едва не касаясь губами мочки уха, тихо, но очень разборчиво прошептала всего несколько слов: "Ты не Дамон, ублюдок". И с улыбкой триумфаторши проскользила по гладкой поверхности полированной столешницы назад, злорадно отмечая про себя вытянувшееся от удивления лицо мужчины.
Но он взял себя в руки прежде, чем наглая девчонка сумела добраться до спасительно края стола, и, намотав длинные волосы на кулак, с такой силой рванул беглянку на себя, что должно быть изрядно подпортил шикарную во всех отношениях "гриву", выдрав пару густых пучков.
— А вот это уже не имеет никакого значения, — с еще более широкой и ослепительной улыбкой на устах заявил он, без всякого сожаления скидывая девушку прямо на пол, где она довольно серьезно поранила правое запястье, столь неосмотрительно попавшимся под руку канцелярским ножом с незадвинутым лезвием. Вампира этот факт, похоже, только еще больше раззадорил, поэтому он с двойным усердием кинулся на блондинку, всем своим весом прижимая ее к полу, на котором в беспорядке были разбросаны всевозможные кнопки, скрепки и скобы, своими острыми краями впивавшиеся в обнаженную спину.
С каким-то животным рычанием, рваными обрывками вырывающимися из горла, он впился в ее губы самым грубым поцелуем, одновременно пытаясь справиться с пряжкой ремня как на своих джинсах, так и на ее собственных. Ему постоянно мешали рьяно борющиеся за сохранение девичьей чести ножки, однако после двух смачных ударов по лицу без всякого контроля применяемой физической силы, бурное "шевеление" практически тут же стихло, давая безграничную свободу действий не только изголодавшимся по красивому телу рукам, но и отчаянно умирающему от восторга воображению.
Вся ее одежда оказалась в стороне моментально. Небрежно отброшенная в самый дальний угол комнаты, она представляла собой контрастную смесь из ярких вещей девушки и угольно-черного одеяния бессмертного, упивающегося ее беспомощностью и полным отсутствием уже порядком надоевшего сопротивления.
Хотя по прошествии всего пяти минут этого одностороннего веселья, мужчина потерял всякий интерес. Пришлось спешно заниматься самоуспокоением, а затем терпеливо дожидаться ее прихода в сознание под действием Силы.
