Я обалдел ещё больше, а Антошка начал вываливать на меня ворох информации. Оказывается, даже имея маленькое тело, нельзя быть застрахованным от гримас полового созревания. Не избежал этого бича природы человеческой и Антошка. Только вот он прекрасно понимал, что ему, скорее всего, не светит никогда и ни с кем. Разве что в качестве экзотической постельной игрушки для совсем уж чокнутого извращенца, но эта перспектива его не вдохновляла ничуть. Почему извращенца, а не извращенки? Да потому, что он прекрасно понял, что девушки привлекают его исключительно как друзья, а особо красивые - как источник чисто эстетического удовольствия. Приятно же, к примеру, нормальным людям смотреть на красивые цветы или пушистых котят? Вот и Антошке было приятно смотреть на красивых девушек, но целоваться и совершать… более далекоидущие действия ему хотелось исключительно с парнями. Но Антошка прекрасно понимал, что это – без шансов. Какому нормальному парню захочется иметь дело с партнером ростом чуть повыше собаки? И он давил в себе свои неправильные чувства, как мог.
А потом в интернате появился я. И Антошка влюбился. Бесповоротно, окончательно и навеки. А я относился к соседу по комнате исключительно, как к другу, и Антошка три года молчал и шифровался, как русский разведчик Штирлиц, не желая навязываться. Он считал, что такого красивого и умного меня, несмотря на мои парализованные ноги, обязательно полюбит хорошая девушка, а он тогда окончательно станет лишним в моей жизни. А когда мы умерли и перенеслись в этот мир… Я изменился, но не стал для Антошки менее привлекательным. Тем более, что здесь он был здоров. Но события закрутились так, что Антошка ничего рассказать не успел, а потом долго не решался спросить. И вот, всё-таки не выдержал.
Произнеся этот печальный монолог, Антошка вновь уткнулся носом в колени и замолчал намертво. А я стал думать над сложившейся ситуацией.
Нет, до аварии у меня с половой идентификацией всё было, как у обычного среднестатистического подростка – начинали просыпаться гормоны и сопутствующие этому ночные и утренние радости в виде поллюций и утреннего стояка. А также побочных явлений – таких, как просмотр всяких интересных роликов из сети и свиданий с моей же правой рукой. А вот потом… После того, как я узнал, что парализован, я долгое время вообще ничего подобного не чувствовал и был рад лишь тому, что могу хотя бы сохранять контроль над кишечником и мочевым пузырем. Перспектива прожить всю оставшуюся жизнь в памперсах совсем меня не радовала. То, что называется красивым словом либидо, стало просыпаться только года полтора спустя, и то оно стало каким-то неясным, ненаправленным на конкретный пол. Мне нравились и фото красоток из Интернета, и красивые парни тоже порой вызывали постыдное желание попробовать – а каково это – целоваться с мужчиной? Дальше я думать не решался, потому что становилось совсем стыдно. И вообще – интернат для детей-инвалидов – это далеко не то место, где легко удовлетворить свои половые потребности, учитывая то, что педагоги бдили за нами в четыре глаза, умело направляя дурную энергию в другое русло. У всех нас имелись состоятельные родители, которым вовсе не нужны были подобные инциденты. Поэтому дальше платонических романов с поцелуями в щёчку дело обычно не шло. И я умудрился дожить до совершеннолетия, оставшись девственником и в постоянных партнёрах имея только правую руку. А сейчас… сейчас слова Антошки меня не столько шокировали, сколько удивили. Надо же, каким слепым я был и не замечал очевидного. Но сейчас…
Я не мог не признаться себе, что нынешний Антошка выглядит очень даже привлекательно, но… Судя по пылу, звучавшему в его словах, поцелуем в щёчку дело явно не ограничится, а всё, что шло дальше поцелуев, меня не то, чтобы пугало… Я слишком мало об этом знал. Что же делать-то?
Антошка продолжал сидеть неподвижно, уткнувшись лицом в колени, и я сделал то, что мне казалось правильным – переместился к нему по песку и обнял за плечи:
- Ну ты что? Не надо… Я ещё сам не знаю, чего хочу, но твоё признание меня не пугает.
- Правда? – спросил Антошка, поднимая на меня совершенно несчастные золотистые глаза.
- Правда, - твёрдо сказал я.
- А можно тогда я тебя поцелую? Только поцелую, честно?
Я прислушался к себе и понял, что это предложение не вызывает у меня отторжения. И ответил:
- Можно. Только я не умею целоваться. Вообще.
- Я тоже, - вздохнул Антошка и прижался своими губами к моим, словно пробуя их на вкус. Я чуть приоткрыл рот, и туда тут же проник его язык, это было странно, но возбуждающе… Это было… приятно, и я стал исследовать своим языком наглого пришельца… а потом… Потом мне стало стыдно, потому что пах стал медленно наливаться горячей тяжестью и чешуйки, прикрывавшие член, встопорщились, выпуская его на свободу.
