Среди политиков и чиновников, вошедших в правительство Петена, были антисемиты, не скрывавшие свои взгляды. В частности, Ксавье Валла, весной 1941 года ставший генеральным комиссаром по еврейским вопросам, впоследствии говорил гауптштурмфюреру СС Теодору Даннекеру, который руководил депортацией евреев из Франции: «Мой стаж антисемита гораздо больше, чем ваш»24. То же самое мог сказать и Луи Даркье, сменивший Валла на посту генерального комиссара: после победы на выборах 1936 года Народного фронта он создал свою собственную «Антиеврейскую партию», после чего отбыл срок за разжигание национальной ненависти. А еще Даркье то и дело вступал в ссоры с евреями в кафе25.
Правительство Петена стало принимать антисемитские законы, а в октябре 1940 года утвердило так называемый еврейский статут, лишавший евреев права работать по целому ряду профессий. Они больше не могли быть государственными служащими, полицейскими, журналистами, учителями, не могли служить на офицерских должностях в армии. От этих драконовских ограничений избавили лишь небольшую часть евреев, в частности ветеранов мировой войны. Евреям-иностранцам пришлось еще хуже: они подлежали интернированию в «особые лагеря» на территории Франции26.
При этом свидетельств того, что принятия от режима Виши этих антисемитских мер потребовали немцы, нет27. Более того, Петен лично вносил изменения в проект октябрьского статута, ужесточая ограничения28. Французские власти начали преследовать евреев потому, что хотели этого, а не потому, что им приказали. Для французских евреев факт, что соотечественники-французы оказались готовы принести их в жертву, стал сокрушительным ударом. «Я рыдал весь вечер, — писал 19 октября 1940 года в своем дневнике Раймон-Рауль Ламбер. — Рыдал, как может рыдать мужчина, внезапно брошенный женщиной, которая была его единственной любовью, наставницей и советчицей во всех делах»29.
Действия правительства Петена выглядели еще более оскорбительно потому, что Франция была страной идеалов эпохи Просвещения, защитницей прав человека, поборницей свободы слова и либеральной демократии и вообще первым европейским государством, в котором в отношении евреев перестали действовать определенные ограничения и где они получили адекватные права и обязанности — это произошло еще в конце XVIII столетия. Впрочем, у этой медали, как и у любой другой, имелась обратная сторона. Франция была страной, где стало возможным дело Дрейфуса, по которому в конце XIX века по ложному обвинению осудили офицера-еврея, и страной, где уже в 1930-е годы проявились нападки на правительство левого толка Леона Блюма исключительно из-за его еврейского происхождения, так что принятый режимом Виши еврейский статут точно отражал дух этой недавней нетерпимости. В преамбуле к документу, кстати, говорилось следующее: «В своей деятельности по восстановлению государства правительство с самого начала было обязано изучить проблему евреев, а также определенных чужестранцев, которые, злоупотребив нашим гостеприимством, в немалой степени способствовали нашему поражению»30.
Итак, наиболее уязвимыми перед новыми законами оказались евреи-иностранцы. Ко времени заключения мирного соглашения с Германией из 330 000 евреев, живших во Франции, около 135 000 были не французскими гражданами, а беженцами из других стран. «Чужестранцы», как определил их статут, вызывали особую ненависть у французских антисемитов и впоследствии дорого заплатили за это — собственной жизнью. При этом в ходе Холокоста погибло около 10 процентов французских евреев и более 40 процентов евреев-иностранцев, оказавшихся в этой стране31.
По сути, политикой режима Виши были отделение и впоследствии изгнание «чужих» евреев, а также «нейтрализация», или, в лучшем случае, ассимиляция тех, кто имел французское гражданство. При этом в отношении к французским евреям всегда были двойные стандарты. Адмирал Франсуа Дарлан, который в феврале 1941 года стал премьер-министром Франции, даже заявил: «Евреи без гражданства, которые наводняют нашу страну в последние 15 лет, меня не интересуют. Но другие — старые добрые французские евреи — имеют право на любую защиту, которую мы можем им обеспечить. Кстати сказать, такие есть и в моей собственной семье»32.
Таким образом, если человек был евреем и жил в оккупированной Европе в первый год войны или около того, отношение к нему зависело не только от страны, в которой он проживал, но и от наличия паспорта этой страны. Точно так же можно утверждать, что у нацистов не было универсальной политики в отношении всех евреев, оказавшихся под их властью; можно говорить лишь об основных принципах, которые реализовывались почти везде. В первую очередь, как и изначально у себя дома, в рейхе, нацисты хотели идентифицировать всех евреев и изолировать их.
