— Ну, я пошла, — Аримаса прижалась к Русичу и заглянула ему в глаза. — Мне еще далеко.
Русич обнял ее, поцеловал.
— Я не хочу, чтобы ты ходила на охоту, Аримаса. Это мужская работа.
— Я привыкла, мне не тяжело. Когда отрубишь то, что тебе нужно, оставь здесь и ступай в саклю. Я заберу на обратном пути.
— Иди, иди, — подтолкнул ее Русич. — Если есть дорога короче, ею и возвращайся. Я буду ждать в сакле.
Аримаса притронулась к его бороде, улыбнулась и быстро зашагала по твердому насту. Как только она скрылась из виду, Русич взял топор, выбрал подходящее, на его взгляд, дерево, опустился перед ним на колени и сделал надруб.
Тис с трудом поддавался, и Русич, поначалу задумавший отрубить сразу два коротких полена, ограничился одним, но длинным. Кое-как укрепил его за спиной — стоя на одной ноге, сделать это оказалось не просто, — отправился в обратный путь.
Идти на костылях было неудобно. При каждом прыжке, как он ни отклонял голову, полено норовило стукнуть его по затылку или снизу по ноге. Пробовал прицепить полено по-иному, но всяко было плохо и тяжело. И хотя от снега тянуло сыростью и холодом, пот ручьями струился по телу, руки, отвыкшие от тяжелой работы, немели, отказывались держать костыли. Иногда, поскользнувшись, он падал на снег, костыли разбегались в стороны и ему на коленях приходилось ползать за ними, обдирая руки о жесткие, вмерзшие в наст ветви. Аримаса догнала мужа у самой сакли. Увидев его мокрого, ободранного, с трясущимися руками, она испугалась и, не сдержавшись, выругала:
— Русич, ты изведешь и себя и меня. Какой ты жестокий.
Прислонившись спиной к сосне, он посмотрел на нее, вытер рукавом пот и улыбнулся.
— Ты помнишь себя маленькой, Аримаса?
Она удивленно вскинула брови.
— Ты ни разу не набивала колени?
— К чему все это?
— Считай, что я ребенок, делаю первые шаги, — Русич отклонился от сосны, сделал строгое лицо и в шутку прикрикнул: — Да освободишь ли ты меня, наконец, от этой проклятой ноши!
Аримаса выхватила нож, обрезала ремни.
— Оба мы с тобой дети, Русич. Лошадь стоит в сакле, а ты на себе бревна таскаешь.
На следующий день, пока Аримаса съездила на гнедом проверить ловушку и притащила кабана, Русич у сакли встречал ее без костылей, в руке у него был только один короткий посох. Левая нога его коленом опиралась на заостренный книзу столбик. Шел он, переваливаясь с боку на бок, отбрасывая в сторону буровато-красную деревянную ногу.
Аримаса, радостная, соскочила с седла.
— Теперь ты ходишь, как корова с переполненным выменем, — засмеялась она, обнимая Русича. Чуть отступив назад, спросила: — Ну как? — глазами показывая на деревяшку.
— Надо больше подложить меха и посильнее привязать — набивает колено. А вообще — хорошо. Главное — руки почти свободны, могут работать.
Русич постепенно перекладывал на себя заботу о доме. Заготавливал дрова, утеплял саклю. У брошенных домов нашел поломанную арбу, восстановил колеса и сделал из нее одноконку. И когда подсохла земля, вдвоем поехали на пашню. Надо было сохой рыхлить почву, сеять ячмень, вырывать сорняки на участке многолетней ржи.
Стояли теплые солнечные дни. Дышалось легко, работалось в удовольствие. Потому-то первый дождь, слабый, чуть-чуть моросящий, они и восприняли как не ахти какую помеху, от которой ни вреда большого, ни пользы. Но дождь, на удивление им, не прекратился до самого вечера, шел и на следующий день, и еще на следующий…
Русич томился от безделья. Небо походило на бурдюк, который висел на сосне — вода из него сочилась по капле в час, но лужа и в сухую погоду не высыхала. Так и этот дождь. Сыпал редко, а слякоти наделал много. Грязь тяжелыми комьями липла к обуви, тащилась следом. Было так тоскливо, что не хотелось выходить из сакли.
Каждое утро, проснувшись, Русич брал костыли и торопливо прыгал к двери, отворачивал полсть, выглядывал наружу, надеясь увидеть солнце. Но небо оставалось хмурым. Оно опустилось так низко, что казалось, вот-вот ляжет на крышу.
Внизу, у речки, за Хвост еминежа, за каждый пригорок и даже за большие валуны редкими хлопьями цеплялся туман. Легкий, еле заметный ветерок клубил сизую полупрозрачную стылость, будто пытался оторвать ее от мокрых утесов, да, видать, сил не хватало.
Наконец, пришел день, когда солнце все же заглянуло в ущелье. Усилился ветер, пропал туман. Едва подсохло — поехали на пашню. Но в первый день не сделали и половины того, что намечали. Опять пошел дождь. И не мелкий, как раньше, а крупный, с порывистым ветром. Работали до последней минуты, так что еле успели добежать до арбы и спрятаться под кошмой. Коня запрягать не стали, решили подождать, пока ветер прогонит тучи.
Мощные струи дождя словно плетьми глухо, но резко секли по плотному войлоку и ручьями стекали на землю. Арба стояла в небольшой низине и вскоре под ней образовалась огромная лужа.
— Боги прогневались на нас, Русич, поэтому и заливают ущелье водой, — сказала Аримаса.
— Чем же мы им не угодили?
Аримаса пожала плечами.
— Я сейчас попрошу их, чтобы больше не посылали нам сырость, — улыбнулся Русич.
