— Нет, Русич. Эта дорога не наша. Еще никто не сумел взобраться туда с конем. Мужчины нашего племени ездили в Аланополис каким-то другим путем. И только верхом, на арбе никто даже не пытался.
Русич помрачнел.
— Ты не расстраивайся, у нас все есть.
Жаркие дни внезапно сменились прохладой. Утром глубокие темные ложбины затянуло белесыми клочьями густого тумана, и солнце с трудом находило в небе окна среди неподвижных, рассыпанных от горы до горы царственно-белых нагромождений.
В полдень откуда-то снизу налетел, будто нечаянно вырвался на волю, сумасбродный ветер. Разом встряхнулись на деревьях листья; приподнялись и, догоняя друг друга, окутанные пылью, бросились вверх по ущелью клочки сухой крапивы, кисти голубоватых колокольчиков, оранжевые зонтики володушки. Пискнула и не удержалась на сосне краснобрюхая горихвостка, растопырило, изогнуло ей черные крылья, закружило и понесло к лесу.
Проснулись на небе белые хлопья, зашевелились и быстро побежали к далеким перевалам. Над ущельем собрались темно-синие зловещие тучи, они опускались все ниже и ниже, косматыми языками заполняли долину.
Потемнело. Где-то далеко по бугристым ухабам туч несколько раз глухо, как за стеной, туда-сюда прокатилась колесница Ильи-громоносца, святой Илья опробовал свой рыдван перед веселой прогулкой.
И вдруг громыхнуло совсем рядом, за речкой.
Заскочив в саклю, притихли и пугливо вздрагивали лошади: озираясь по сторонам, забился в угол молодой бычок.
Сразу, будто натолкнулся на крепкую стену, затих перебесившийся ветер и тут же — яркая до голубизны огневая полоса раздвинула темень, с оглушительным треском вырвала из мрака саклю и сосны, и само небо, грязное, тяжелое; гремело так, будто раскололись горы и сбросили с себя камни, и они, казалось, увлекая друг друга, катились вниз, мимо сакли.
Аримаса, испуганно-восторженная, с задорным блеском в темных глазах, ярко высвеченных молнией, прижалась к Русичу, с наслаждением ждала новых и новых, леденящих душу, раскатов.
— Сейчас. Сейчас громыхнет, Русич. И еще. И еще, — шептала она и прятала голову на груди мужа, смеялась, взвизгивала, наслаждаясь страхом.
Первые крупные капли глухо шлепнули у порога, упали как-то несмело, будто залетели сюда по ошибке. Но вот они застучали увереннее и скоро превратились в сплошной поток. Через дымовое отверстие вода хлынула в саклю, зашипел и тотчас погас костер. Русич вскочил на колени, торопливо схватил топор и по мокрой земле пополз прочищать канавку, отводил воду к порогу, Аримаса оттаскивала в сторону войлок и шкуры.
— Не унесет саклю? — с тревогой в голосе спросил Русич.
— Нет. Сакля стоит высоко, — смеялась Аримаса.
Вскоре небо успокоилось. Дождь, не такой уже сильный, тихо шумел за стенами.
Русич принес сухих дров, высек искру, — затеплился трут, а через минуту сухая хвоя, тонкие березовые ветки весело затрещали жаром, осветили саклю теплым домашним пламенем. Русич прислушался и с удивлением заметил, что дождь почти перестал, а шум за саклей не прекращался, даже, наоборот, становился сильнее.
— Это речка, — пояснила Аримаса и подала ему костыли. — Пошли посмотрим.
Речка в обычные дни светлая и неглубокая — в любом месте можно перейти, не замочив ног, увеличивалась на глазах, становилась мощной и свирепой.
В желтовато-землистом месиве стремительно неслись вниз вырванные с корнем, ободранные и израненные сосны, осины, березы, то и дело наскакивали на скрытые водой валуны, выныривали из мутного потока, дыбились, с треском ломались и тут же скрывались в пучине.
Русич восхищенно смотрел на дикую, взбунтовавшуюся реку. И Аримаса радовалась, что сумела показать еще одну, неведомую ему раньше силу гор. А Русичу вдруг подумалось, что и он похож на дерево с оборванными корнями. Судьба-река вырвала его из объятий родной земли, подхватила своим стремительным потоком, искалечила об острые камни и, наигравшись вдоволь, выбросила, будто за ненадобностью, в глухое ущелье…
Когда Юрий Кончакович, сын грозного половецкого хана Кончака, получил в удел степи Предкавказья, Дешт-и-Кыпчак, и собрался откочевывать с Дона на Сунжу, Игнатий на несколько дней отпросился у князя Юрия Андреевича съездить на Русь, в Новгород-Северский, где, как он слышал от проезжих знакомых русских купцов, поселился, перейдя на службу к князю Игорю Святославичу, отец. Оказалось, что Козьма не поладил с великим князем Всеволодом и перебрался сначала в Чернигов, а потом в Новгород-Северский, к Игорю. Позже он перевез туда Настасью и Хомуню.
К приезду Игнатия Хомуне исполнилось пятнадцать лет, и он готовился поступить отроком в младшую дружину Игоря Святославича. Отец заказал мастерам отковать для сына доспехи и оружие.
Игнатий появился в Новгород-Северском утром, когда солнце поднялось уже высоко. Хомуня, всю ночь прогулявший на празднике Купалы, спал в конюшне, на скамье, рядом с лошадьми. Сон у него был настолько крепок, что Настасья, возбужденная приездом старшего сына, никак не могла разбудить Хомуню. Игнатию пришлось сонного поднять его со скамьи и поставить на ноги.
