— О'кей. — он отошел и снова сел. — Вчера в коридоре меня остановил Роберт. Он сказал, что следующая перестановка в Казначействе даст нам определенную возможность. Но, Фанни, я должен провести автомобильный налог. — как это вовремя, я прижала руку ко рту, чтобы не рассмеяться. Я заметила, что моя рука дрожит. — И я должен буду поддержать правительство по вопросу о Национальном билле здравоохранения, хотя…
— Но, как министр, ты и должен поддержать правительство. В данном случае не имеет значения, что ты думаешь.
— Поддержка и лояльность — это разные вещи, — сказал он.
Раз или два мы с Элейн обсуждали власть. Что это такое? В чем она выражается? Как семья может сосуществовать с властью? Страшная сила, согласились мы. Бьет в череп, как ликер двойной крепости. Почти непреодолимым обольщением является придворная лесть, водитель с машиной, соблазн обмена идеалов на более питательные земные ценности. Идеалы не позволяют удобно разместиться на заднем сиденье в теплом салоне лимузина.
— Ну? — его голос звучал не так уверенно. — Что ты думаешь?
Я изо всех сил попыталась собраться с мыслями.
— Не могли бы мы поговорить об этом позже?
Я оставила Уилла на кухне и прошла в кабинет. Отцовская перьевая ручка лежала на столе, где он в последний раз писал ею. Автоответчик мигал красной лампочкой. Я взяла книгу из стопки на подоконнике: «Рассуждение о величайших винах Бордо», и бросила ее обратно.
Я с такой силой сжала край портьеры, что пальцы онемели. Несколько лет назад я бы не поверила себе. Горе не было похоже на лезвие, пронзающее плоть. Нет, горе было тяжелым и скучным: оно сдавливало грудь, обессиливало, вызывало головную боль. Я боялась, что схожу с ума, потому что готова была поклясться: мой отец был сейчас в этой комнате. Я слышала его голос.
«После 1963-го, — говорил он, конечно, мы разговаривали о Бордо, — с его непрерывными дождями и эпидемией гнили никому не удалось произвести стоящее вино. Но затем пришел 1964-й, недостаточно оцененный после прошлогодних бедствий. Природа, забрав один год жизни винограда, теперь наградила нас прекрасными, богатыми и элегантными винами…».
Тихий шорох предупредил меня о появлении Уилла за спиной. Не оборачиваясь, я сказала:
— У нас слишком мало людей, к которым мы прирастаем клетка за клеткой, полностью их принимая. Слишком мало, чтобы терять или предавать их.
— Фанни, дорогая, мы должны проверить документы, — сказал он тихо.
Мы отложили большую часть, чтобы забрать с собой. Вместе мы отсортировали наиболее срочные счета и письма в одну стопку, а менее актуальные в другую. Наконец, мы добрались до конверта с надписью «Франческа».
— Я посмотрю это позже, — я положила на него руку.
Уилл приподнял бровь.
— Понимаю.
Уилл не был глуп. Он разделял со мной свои заботы и амбиции, но я не хотела делить с ним содержимое конверта, принадлежавшего моему отцу.
Я закрыла дверь, прежде чем распечатать конверт в уединении нашей спальни. Не знаю, чего я ожидала — может быть, юридических или финансовых инструкций — но, конечно, не детского рисунка домика с черепичной крышей, с большой дверью и ведущей к нему дорогой. Перед домом стояли три фигурки: мужчина в шляпе с палками вместо рук и ног, женщина в красной юбке, а между ними ребенок с поднятыми вверх руками-палочками.
Я нарисовала это в детском саду. Эссе, написанное на разлинованной бумаге. «Анализ влияния Американской позиции изоляционизма 1930-х годов на европейскую внешнюю политику; не менее двух примеров». Оценка «С». Стихотворение, нацарапанное от руки на бледно-розовой бумаге:
Я прижала пальцы к пылающим щекам. Стихотворение, пережиток неудачной любви, излеченной романом с Раулем, было невыразимо плохо, но мой отец сохранил его. Листая остальное содержимое папки, я обнаружила нашу с Уиллом свадебную фотографию, наше с отцом приглашение на обед для Chevalier du Tastevin, бывшее когда-то пределом моих мечтаний, и фото лохматого младенца — шестимесячной Хлои. Глазами, полными слез, я пересматривала эти кусочки мозаики, осколки моего прошлого, тщательно собранные моим любящим отцом. Убирая их обратно в конверт, я заметила еще один сложенный лист бумаги. Это был эскиз, сделанный карандашом, явно непрофессиональный. Художник был решителен и нетерпелив, линии карандаша глубоко промяли бумагу. Но замысел был достаточно ясен. Это был план дома со внутренним двориком и лоджией в торце. Под эскизом стояли слова: «Il Fattoria. Val del Fiertino».[13]
Уилл смотрел новости по телевизору.
— Уилл… — я села на диван рядом с ним. — Уилл, я решила отвезти пепел моего отца в Фиертино, как только смогу получить билет. Я знаю, где он хотел остаться. Я бы не хотела ждать сентября.
Диктор продолжал говорить.
— Без меня?
— Без тебя.
— И?
— Я хотела бы остаться там на некоторое время.
— Конечно, ты должна ехать, Фанни. — он не смотрел на меня. — Если ты действительно этого хочешь.