Элейн прислонилась к оконной раме и посмотрела на залитый солнцем газон, по краю которого несколько непокорных дельфиниумов уже подняли перья.
— Мне почти сорок два, — пробормотала она, — а я все еще продолжаю спрашивать себя: что там дальше? Неужели это все… всегда будет в моей жизни?
«Все это» для меня означало и весь мир и одну его малую часть. После эпизода с Лиз, я стала бережливее и осторожнее. Чего Элейн, я или Уилл могла ожидать от «всего этого»? Я не знала. «Все» могло означать милые, смешные и глупые воспоминания, яркие камешки, складывающиеся в чудесную картину. Они были драгоценны для меня. Хлоя поет в своей кроватке. Хлоя выигрывает в школе гонку с яйцом и ложкой. Мой отец поднимает бокал вина к свету и спрашивает: «Что ты думаешь, Франческа?». Голова Уилла у меня на коленях, спокойная и сонная…
Я поцеловала смешную девочку в первом паспорте, спрятала ее под темно-синим шарфом с узором из красных вишен и вытащила мой собственный паспорт.
Шорох заставил меня обернуться с паспортом в руках. Это была Мэг.
— Фанни? Фанни, я подумала… Могу ли я поехать с тобой? Мне нужен отдых. Я была бы не против посмотреть то место, о котором так часто говорили вы с отцом. Это, наверное, особенное место.
Я пролистала странички паспорта, не особенно прислушиваясь к ней.
— Если не возражаешь, Мэг, нет. Я бы не хотела.
— Я не доставлю беспокойства.
— Нет, — сказала я с легким оттенком паники.
— Я думала, это будет хорошая идея.
Я сунула паспорт в карман.
— Нет, — повторила я. — Я должна ехать одна.
— Понятно. — она тянула себя за палец, пока сустав не щелкнул. Ее глаза сузились и потемнели.
К моему удивлению Уилл появился в аэропорту.
— Я подумал, что мы не попрощались, как следует.
С чувством облегчения я прижалась к нему.
— Я тебе рада.
— Я сбежал из школы, не предупредив секретаря.
Он был теплым, твердым и, ни смотря ни на что, надежным. Сомнения исчезли, и он был уверен в себе. Передо мной стоял успешный политик, приехавший в аэропорт проводить жену; хорошо сшитый костюм символизировал баланс амбиций и достижений. Это был один из наиболее привлекательных образов Уилла, перед которым невозможно было устоять.
— Будешь бороться за автомобильный налог? Не теряй терпения и не усложняй, — сказала я, а затем добавила: — Если ты действительно этого хочешь. Если ты в это веришь.
— Я так и сделаю. — он сосредоточенно смотрел на витрину газетного киоска за моей спиной. — Фанни, почему ты уезжаешь? На самом деле?
— Ради отца… И я хотела бы немного отдохнуть. Я хочу уехать.
Он нахмурился.
— Ну, что ж.
Семейная пара, толкающая две тележки с обернутыми пленкой чемоданами, проскочила мимо нас. Уилл отступил. Я видела, как он мысленно отделяется от меня, и испытывала то же чувство. Он возвращался к своим делам. В кармане пронзительно тренькнул мобильный телефон, и он с чувством облегчения потянулся за ним.
— Извини, дорогая.
Я подняла свой ручной багаж. Внутри, завернутая в пузырчатую пленку и закрепленная скотчем, находилась урна с прахом моего отца.
— Пока, — одними губами сказала я и направилась в зону вылета.
— Фанни, — резко крикнул он. — Фанни. — он выключил свой телефон и схватил меня за руку. — Не уезжай. Не уезжай без меня. Подожди, пока я не смогу поехать с тобой.
— Нет, — быстро сказала я в панике от мысли, что он может уговорить меня остаться. Я чувствовала себя виноватой за то, что не хотела этого. — Пожалуйста… отпусти меня.
Я стряхнула его руку и быстро пошла прочь, зная, что испугала его.
Я слишком устала, чтобы читать в самолете, и продремала первую половину пути. Я отошла ото сна, все еще видя перед собой мокрую траву и сырую грязь, налипшую на мои туфли. Я пробиралась через реку, засыпанную опавшими листьями, боролась за глоток воздуха, вода заливала мои ноздри. Чуть позже я обнаружила, что стою посреди молочно-белого тумана, и его холод просачивается в меня до самых костей. Я кричала, призывая солнце.
Я проснулась над странами Средиземноморья, ярких пятен с белой каймой среди ярко-синего моря, и вздохнула с облегчением. Стюардесса поставила передо мной поднос с едой.
— Приятного аппетита, — сказала она.
Я осмотрела пластмассовый лоток с сомнительного вида холодным мясом, коробочку апельсинового сока и поймала себя на мысли о Каро. Ее последние слова мне — ее свадебный подарок, который тогда казался таким грубым и оскорбительным — теперь приобрел иное значение. Корчась от боли, Каро пыталась вырвать из своей жизни корни старой привязанности, чтобы начать снова.
Я могла бы объяснить свои чувства к Уиллу. Я могла бы сказать: «Когда я выходила за тебя, я была оглушена бурными эмоциями стремительной страсти, наша любовь не делала различий для пола, возраста и положения. Это было слияние душ и умов. Но как только мы заключили брак, обязанности были распределены, и моя жизнь была определена тем, к какому полу я принадлежала».
А потом Уилл привел в нашу постель Лиз и научил меня, что жизнь жены совершенно независима и отдельна от жизни женщины.