И в эту минуту, когда схватка казалась неминуемой, лицо англичанки чуть смягчилось. Во взгляде, брошенном ею на Свенсона, мелькнуло что-то похожее на нежность. Но для Наоми у нее имелась только презрительная усмешка.
Филипп же смотрел на лэди Миллисент как птичка, зачарованная змеей. Это не укрылось от глаз Наоми.
Он совершенно потерял способность соображать; он, чья вера была еще недавно так сильна, стал теперь добычей самых противоречивых чувств. Ядовитые речи англичанки внушили ему сознание собственной незначительности. До сих пор никто еще не спорил с ними, не высказывал сомнения в святости их дела. Все, с кем приходилось им сталкиваться, верили в них и возвеличивали их святость. И только она, эта сухопарая бесстрашная старая дева, заставила его устыдиться того, что он верил в возможность помочь «проклятым неграм». Из-за нее он почувствовал какой-то отвратительный стыд за Наоми и за бедного, тупого Свенсона. Но сейчас же ему стало стыдно за свой стыд. И еще одна мысль поразила его: и он, и Наоми, и Свенсон вдруг показались ему беспомощными, глупыми детьми, стоявшими лицом к лицу с огромной, страшной тайной, жалкими муравьями, штурмующими глыбу гранита. А добиться успеха могут только такие твердые, решительные люди, как лэди Миллисент Уимбрук…
После обеда она резко встала из-за стола и приказала двум носильщикам развернуть в одной из хижин складную брезентовую ванну. Выкупавшись, она соснула на часок, затем позвала араба Али, выстроила с видом фельдмаршала свой караван и, поблагодарив хозяев, двинулась во главе отряда в лес. Шла она твердым шагом, и ее короткая юбочка развевалась в такт, ударяя по костлявым коленям.
Все трое — Свенсон, Наоми и Филипп — долго стояли у ворот изгороди, следя за удалявшейся процессией, пока последний носильщик не исчез в лесных потемках. Тогда в глубоком молчании возвратились они к прерванной работе, смущенные и расстроенные странной гостьей.
Поздно вечером Наоми вдруг произнесла:
— Не следовало ей у нас останавливаться. Она скверная женщина.
Было далеко за полночь, когда Филиппа пробудил от крепкого сна звук, похожий на гром. Проснулся он быстро, как всегда, сразу придя в себя, и сел на койке, прислушиваясь к странному звуку. Сначала он обрадовался при мысли, что скоро пойдет дождь и положит конец невыносимой засухе. Но мало-по-малу понял, что в это время года греметь не может и что звук этот — не гром: он был слишком слаб, отчетлив и размерен и лишен грандиозности, присущей всем проявлениям могучей природы Мегамбо. Такой звук мог быть только делом рук человеческих.
Ночь была ясная, но безлунная. Огромные деревья выделялись черными силуэтами на фоне усыпанного звездами неба. Стояла полная тишина, нарушаемая только отдаленным раскатистым гулом, — словно даже звери, напуганные странным громом, затаили дыхание. Заинтересовавшись непонятным явлением, Филипп встал с постели и вышел во двор. На нем был его обычный ночной наряд — простыня вокруг пояса. Остановившись у почти погасшего костра, около которого, сидя, спал Свенсон, Филипп огляделся кругом. Он был небольшого роста, но на редкость хорошо сложен, с сильными, гибкими мускулами. Вероятно, таким был его отец в те времена, когда ему удалось разбудить столь бурные чувства в целомудренной груди Эммы Даунс.
Весь обратившись в слух, Филипп вытянул руки, следя за игрой мускулов под загорелой гладкой кожей, и вдруг острая, неудержимая радость жизни охватила его. Он почувствовал, что гордится своим молодым, сильным телом, тем телом, которого он до сих пор никогда не замечал. И откуда-то появилось дикое, безрассудное желание перепрыгнуть через убогую изгородь и бежать, бежать без оглядки в таинственный сумрак леса.
— Я живу, живу! — ликуя, повторял он.
И перед его глазами вновь прошла процессия девушек, совершивших возлияние перед отвратительным идолом…
«Нет, мы околдованы — и Свенсон, и Наоми, и я, — подумал он. — Мы умрем узниками, не в силах одолеть заклятие».
Смерть, казалось, подстерегала за каждым деревом в тишине знойной ночи.
«Я бодрствую и в то же время сплю крепким сном. Но я один отдаю себе в этом отчет».
Странное громыханье не прекращалось, то приближаясь, то словно удаляясь, то усиливаясь, то ослабевая.
Чудесное сладострастное ощущение силы, скрытой в его стройном теле, снова пробежало по мускулам Филиппа. Наклонившись, он прикоснулся к мягкому плечу Свенсона.
— Свенсон! — проговорил он, но ответа не было. Тогда он начал отчаянно трясти его, и Свенсон, наконец, пробудившись от глубокого сна, уставился на него испуганным взглядом.
— Я опять задремал, — сконфуженно пробормотал он. — Ничего не могу с собой поделать…
— Слушайте! — приказал Филипп.
— Гремит, — заявил Свенсон. — Будет дождь.
— Нет, это не гром, посмотрите на небо. Но что это такое? Вы должны знать.
Свенсон взглянул на него со смиренным видом, всегда обезоруживавшим Филиппа. Этот взгляд как-будто говорил: «Я не самонадеян. Ведь вы гораздо умнее меня».
— Н-не знаю, — запинаясь, промолвил он. — Пожалуй, спросим лучше Наоми.