Филипп сам не знал, как долго лежал он в таком полузабытьи. И вдруг до его сознания дошли какие-то звуки, дрожавшие в горячем, душном воздухе, чарующие, неземные звуки, постепенно слагавшиеся в гармонический узор, — минорная мелодия, прекрасная в своей простоте и трагическая, неотвязная и неотступная. Пели высокие, жалобные голоса. Весь напев был очень несложен — не больше десяти тактов, если изобразить его нотами, принятыми в музыке цивилизованных народов — и повторялся снова и снова, как бесконечный монотонный плач.
Филипп приподнялся и, обхватив загорелыми руками колени, весь превратился в слух. Он напряг все свои слабые познания в туземном языке и, наконец, понял смысл песни. Звенящие голоса повторяли одну и ту же фразу:
Медленно поднялся он на колени и увидел, откуда доносилась песня. Вдалеке, на краю широкой прогалины в прибрежном тростнике, протоптанной лесными чудищами, показалась вереница туземных женщин, тонких и стройных, как папирус, окаймлявший берега озера. Судя по амулетам и украшениям, это были девушки. На головах они несли глиняные кувшины и, подходя к озеру, наполняли их водой, затем подымались по отлогому берегу к плантациям ямса, принося животворную влагу иссохшей, жаждущей земле.
Филипп узнал девушек, — они были из отдаленной деревни, куда еще не проникла деятельность Наоми и Свенсона. Но хоть он и видел их не раз, теперь они казались другими: на их движениях лежал отпечаток гордого спокойствия, в них чувствовалась уверенность, что за ними никто не наблюдает. Один ряд подходил к воде, другой шел ему навстречу в такт бесконечного напева. Размеренно мелькали силуэты чернокожих красавиц. Их приподнятые, девственные груди и тонкие тела отсвечивали черным мрамором в лучах солнца.
На четвереньках подполз Филипп к просвету между деревьями и увидел, куда движется процессия. Это была плантация ямса, посреди которой возвышалось уродливое изваяние — полузверь, получеловек, — вырезанное из обрубка дерева и раскрашенное яркими красками, отвратительный идол, похожий на тех, что ему довелось видеть на оргиастических празднествах в Мегамбо. Проходя мимо идола, девушки падали ниц перед ним, а каждая третья поливала водой из своего кувшина живот непристойного божества. Филипп понял смысл происходящего. Случайно стал он свидетелем религиозного обряда, которого еще никто, кроме совершавших его девушек, не видел.
Одному из жителей Мегамбо выкололи глаза за то, что он подсмотрел возлияния богу плодородия.
И вдруг Филиппа охватило страстное, неудержимое желание запечатлеть каким-нибудь способом красоту зачарованного хоровода, строгую размеренность движения черных силуэтов, мрачное величие заунывного напева. Если б можно было передать миру — широкому миру за гранью океана — если б можно было передать ему всю красоту этой сцены! Тонкие, коричневые от загара руки Филиппа судорожно сжимались от желания нарисовать ее. И в его памяти возникли далекие, далекие дни детства, когда он рисовал картинки для Мэри Конингэм, стремясь растолковать ей, что именно видит он в окружающем мире.
Затем пение внезапно оборвалось, и черные фигуры, как тени, исчезли в темном лесу. Филипп остался один в мире, вдруг преображенном, ставшем чем-то нереальным, в котором каждая краска заблистала по-новому, каждое дерево опоясалось сиянием. Уснувшее озеро, блестевшее, как зеркало, под пламенеющим солнцем, озарилось неведомой до сих пор красотой.
Странный это был, совсем новый мир. В нем Филипп чувствовал себя попрежнему одиноким, но одиночество это было другого порядка. Страха больше не было. Каким-то таинственным образом Филипп увидел и понял многое, доселе скрытое от его взоров.
Был полдень, и стоял палящий зной, когда Филипп подошел к миссии. Еще издалека услышал он знакомые звуки, похожие на жужжание роя пчел, а подойдя ближе, он увидел Наоми, восседавшую под тростниковым навесом главной хижины на небольшом помосте, сколоченном для нее Свенсоном для того, чтобы ее длинные юбки не волочились в пыли. Перед нею, прямо на раскаленной земле, сидело девять девочек, облаченных в бесформенные мешки красного и белого коленкора. Монотонным голосом повторяли они за Наоми рассказ о посещении царицей Савской царя Соломона. Библейские отрывки заучивались в неуклюжем переводе Наоми, но они ухитрились придать им мерный, однообразный ритм и раскачивались взад и вперед в такт напева.
Умной женщиной была Наоми! Из всей библии она выбрала историю чернокожей царицы.