Этот взгляд появлялся в его глазах все чаще и чаще. Несколько дней Наоми внимательно приглядывалась к мужу и, наконец, сказала:
— Филипп, тебе следовало бы уехать на побережье. Если ты останешься здесь, ты опять заболеешь лихорадкой.
Она занималась плетеньем травы для шляпы. Стоя над ней, он следил за ее работой, дивясь ее удовлетворенному виду.
— А ты уедешь со мной?
— Нет… Я не могу, Филипп. To-есть, не сейчас — в самый разгар нашей работы. Свенсон один не справится, и мы потеряем все, чего добились. Я чувствую себя достаточно сильной, но тебе нужно уехать.
— Я не уеду… один. — Она продолжала работать, не отвечая. Тогда он прибавил: — Впрочем, не все ли равно? Здесь я ни на что не гожусь и никому не нужен. Уж лучше умереть!
Ее пальцы попрежнему плели траву.
— Это трусость, Филипп, и грех. Бог слышит твои слова.
Он угрюмо отвернулся.
— Я уеду, если ты уедешь со мной.
— Я не могу, Филипп. Бог хочет, чтобы мы оставались здесь.
Затуманенные глаза вдруг сверкнули:
— Богу нет никакого дела до нас!
Тогда она в первый раз прервала работу. Руки ее легли неподвижно, лицо побелело, как мел.
— Ты должен молиться, Филипп, просить у бога прощения. Он слышит все.
И бросившись на колени, она начала молиться своим громким ровным голосом. Он давно исчез среди деревьев леса, едва понимая, куда бежит и что делает, а она все еще молилась вслух.
Филипп мучительно хотел уехать на побережье прежде всего потому, что чувствовал себя разбитым и больным, но еще больше потому, что эта поездка избавила бы его от невыносимой монотонности жизни, была бы жалким подобием того, что люди называют «развлечением». Но он не мог уехать один, ибо пребывание в каком-нибудь зловонном городишке на берегу Индийского океана было бы не лучше жизни в Мегамбо. И все же мысль о бегстве на побережье взбудоражила его. Конечно, дело было вовсе не в безотрадном береге океана: этот берег был для Филиппа только символом огромного мира, от которого они, заключенные на низком холмике между озером и первобытным бором, были, казалось, навеки отрезаны…
Филипп не заболел лихорадкой и не дал, таким образом, своей супруге нового доказательства ее непогрешимости и ее интимного знакомства с путями божественного промысла. Но что-то странное случилось с ним в тот миг, когда Наоми бросилась на колени, чтобы молиться за него. Это «что-то» дало ему душевный мир, и ночь больше не терзала его смутными и душными желаниями. На смену мученьям пришла не ненависть, но только глубочайшее безразличие, отъединившее его раз и навсегда от Наоми и Свенсона. Жизнь его стала одинокой, не соприкасавшейся с жизнью тех двоих.
Ибо в ту минуту, когда он бежал от молитвы Наоми в лес, яркий свет озарил его: он понял, что Наоми, не задумываясь, позволила бы ему остаться в этой малярийной дыре и погибнуть, лишь бы только ей не пришлось уехать из Мегамбо.
В то же сухое время года для Филиппа началась новая глава жизни: он стал замечать многое, остававшееся скрытым от других. Правда, прошло много дней прежде, чем он отдал себе отчет в происшедшей с ним перемене. Только по временам и озеро, и далекие горы, и подернутые розовой дымкой топи стали казаться ему более красивыми, чем обычно. Он стал замечать странные краски в лесу, жужжанье пчел, своеобразный гул там-тама. То, что раньше только било его по обнаженным нервам, показалось теперь совсем в другом свете. Кошмар стал постепенно превращаться в тихое фантастическое сновидение.
И затем в один прекрасный день на него вдруг точно снизошло откровение. Его охватило какое-то вдохновенное безумие, изменившее все очертания окружающего мира, наполнившее его новыми красками и разоблачившее сокровенный смысл вещей. Озеро, плоские холмы, лес — все показалось Филиппу пронизанным нестерпимым, сверхъестественным светом.
С рассвета бродил он по берегам тинистого озера. Когда солнце, поднявшись над горизонтом, согнало с травы капельки росы, он растянулся на земле в скудной тени полузасохшей акации. Лежа на спине, следил он за дикими пчелами и крохотными блестящими мошками, выписывавшими причудливые узоры в бликах солнечного света, и странное, неземное чувство покоя и мира овладело им. Он перестал сознавать себя отдельной личностью и превратился лишь в частицу мира пчел, мошек и птиц, гомозившихся вокруг него. Все страхи и мучения вдруг показались ему такими же призрачными, как тени от сожженных солнцем листьев акации. Только крохотной, ничтожной частицей огромного целого почувствовал он себя, но к этому примешивалось непонятное, чудесное ощущение свободы и одиночества. И неясное желание удержать это чувство, остаться навсегда завороженным, словно омытым чистой водою мирных, радостных мыслей, охватило его.