— Знаю, знаю, — сказал тот, — со мной случалось это не раз. Я схватил лихорадку в Никарагуа. — Здесь он замолчал, кряхтя, потому что ему пришлось наклониться, чтобы взять Филиппа в свои жирные объятия и внести в дом. — Здорово она меня промучила. — Он ухмыльнулся. — Только с тех пор, как я так чертовски растолстел, лихорадка из меня вышла.
Он усадил Филиппа в одно из кресел у печки. В последней не было огня, но дверцы оставались раскрытыми, так как печка заменяла старым греховодникам плевательницу.
— Однако, вы желты, как лимон.
Филипп попробовал улыбнуться и начал дрожать от озноба. Воспоминания о перенесенной в Африке лихорадке обступали его и вместе с ними — все ужасы и кошмары жизни в Мегамбо. Из хаоса спутанных мыслей выделялась одна, ясная и страшная: быть-может, наилучший исход — умереть здесь, в этом кресле. Мак-Тэвиш тут же позаботится о похоронах. Никому он не будет тогда помехой, и Наоми вернется в свою Африку…
Мак-Тэвиш влил ему в рот стакан виски. Теплота медленно разлилась по телу. Филипп перестал дрожать. Голова кружилась попрежнему, но силы чуть-чуть восстановились.
— Я отвезу вас домой, — сказал Мак-Тэвиш, отступив на шаг и разглядывая его. — Знаете, такому, как вы, не место на заводе. Ведь вы худы, как спичка. Я не раз наблюдал за вами, когда вы проходили мимо. С каждым днем вы становились все худее и худее. У вас делается стариковский вид. Парню ваших лет нужно пить и развлекаться с девочками. О, господи, было бы мне сейчас двадцать шесть лет!
Мак-Тэвиш закончил раскатистым смехом, которым, как понял Филипп, он хотел скрыть свою тревогу. Дав ему еще один стаканчик, Мак-Тэвиш совершенно неожиданно спросил:
— Что с вами вообще происходит? Тут что-то неладно, даже дураку это видно. — Филипп промолчал. — Вы не собираетесь вернуться в Африку? — продолжал Мак-Тэвиш. — Правда? Я уже давно догадался, несмотря на все росказни вашей матушки. Знаете, ежели вы туда вернетесь, вам крышка. Я готов сказать это Эмме. Когда она была девицей, мы были довольно хорошо знакомы, хотя теперь мы с ней и не особенно близкие друзья.
Филипп вдруг почувствовал себя слишком больным для того, чтобы говорить. Мак-Тэвиш взял его на руки и понес к двери.
— Да ведь вы не тяжелее женщины — и, к тому же, миниатюрной женщины.
В полузабытьи Филипп чувствовал, как Мак-Тэвиш втащил его в свой шарабан. Одной рукой толстяк придерживал его за талию, а другой правил лошадьми — теми самыми, которые впрягались в погребальные дроги.
Открыла им дверь Эмма. Ясное дело, решила она: Мак-Тэвиш, известный развратитель молодежи, напоил Филиппа и привез его к ней, мертвецки пьяным.
— Что это значит? — грозно спросила она.
— Я не пьян, — удалось пробормотать Филиппу.
С Филиппом на руках Мак-Тэвиш протиснулся мимо миссис Даунс в переднюю.
— Куда его положить? Он здорово болен. Чем скорее вы об этом узнаете, тем лучше.
Вдвоем снесли они его наверх и положили на постель. В комнате находились Наоми и тетя Мабель. Вне себя от тревоги, Наоми бросилась к ним навстречу. Мак-Тэвиш рассказал, что случилось. Филипп попросил пить. Наоми побежала за водой, а Мак-Тэвиш с Эммой возвратились в переднюю.
Там они смерили друг друга взглядом. Казалось бы, эти столь различные люди родились врагами, — настолько они были полярно противоположны во всем. Но, как это ни странно, в те далекие дни, когда Эмма избрала спутником жизни легкомысленнейшего Джэзона Даунса, Мак-Тэвиш был одним из претендентов на ее руку и сердце. Иногда, перебирая прошлое, философски настроенный гробовщик останавливался в полном недоумении перед двумя загадками: каким образом он, Мак-Тэвиш, мог влюбиться в Эмму, и каким образом могла она стать верной рабой такого симпатичного ветрогона, как Даунс?
— Послушайте, Эмма, — говорил он вслух, думая об этих загадках, — мальчику нужно отдохнуть душой. Оставьте его в покое.
— Что вы хотите этим сказать? Что смыслит человек в роде вас, Мак-Тэвиш, в таких вещах?
Толстый гробовщик понял, что твердокаменная Эмма не только взволнована, но и сильно напугана.
— Вы отлично знаете, что я хочу сказать. Филипп не такой как вы. В этом ваша всегдашняя ошибка — вы всех считали и считаете похожими на себя. А мальчик ваш — настоящий комок нервов. Даже слепому это ясно.
— Ну, пожалуйста, кому лучше знать моего сына, чем мне. Плоть от плоти моей… — она заговорила высоким слогом. — Я должна знать, в чем его благо, без посторонних советов.
Мак-Тэвиш оставался спокойным.
— Верно, верно. Вы должны были бы знать, но вы не знаете. Лучше оставьте его в покое… Иначе вы его потеряете… тоже.
Это «тоже» он прибавил после небольшой паузы, словно желая намекнуть на таинственные обстоятельства, связанные с исчезновением и смертью мистера Даунса. Эмма хотела было ответить, но сдержалась, сжала губы и с угрожающим видом распахнула парадную дверь.
— Нет, я не уйду, пока не кончу, — невозмутимо продолжал Мак-Тэвиш. — Я вас хорошо знаю, Эмма, и я говорю вам, что, если вы любите этого мальчика, вы перестанете мучить его… для вашего же собственного блага. Если он выздоровеет, я, кажется, сам в это дело вмешаюсь.