Но кто же виноват в том, что он так изменился? И мало-по-малу ее подозрения перешли на Наоми. Да, конечно, это дело рук Наоми. Эмма припомнила, что Наоми всегда ее недолюбливала, — это как-то чувствовалось. Но за что, за что? Разве она не делала всего для Наоми? Разве она не обращалась с ней, как с родной дочерью?
И вот награда за все — ненависть и ревность!
Эмме пришло в голову, что перемена в Филиппе — его охлаждение к матери, — стала особенно ярко проявляться с тех пор, как Наоми стала его женой не только по имени. И вдруг ей все стало ясно: Наоми, ради которой она шла на все жертвы, украла у нее Филиппа.
Когда Эмма подошла к мрачному мавзолею Эльмера, ее слезы высохли, но комок стоял попрежнему в горле и оставался там во время всего завтрака, так что Эмма порой боялась разрыдаться. Поглощенная своим горем, она почти не слушала длинных, по обыкновению, речей брата и идиотских замечаний Мабель. Но презирала она Мабель так, как никогда раньше, — ведь Мабель стала закадычной подругой Наоми и, следовательно, была ответственна за все случившееся.
После завтрака Эмма улучила минуту, когда Мабель вышла на кухню, и отвела Эльмера в сторону.
— Эльмер, у меня есть к тебе просьба.
Он испуганно воззрился на нее, как не раз в течение этих долгих лет, когда опасался, что она собирается просить денег. Этого до сих пор ни разу не случилось, но Эльмер никак не мог совладать с собой и неизменно пугался.
— Дело совсем не в том, о чем ты подумал, — холодно продолжала Эмма. — Моя просьба касается твоей жены. Я бы хотела, чтобы ты удержал ее от слишком частых посещений моего дома.
— Но почему, Эмма?
— Она проводит у нас целые дни. Когда я ни возвращаюсь домой, я обязательно ее встречаю. И я думаю, что это плохо отзывается на Наоми…
— To-есть, как это — плохо отзывается?
Эльмер стоял, заложив руки за спину, и пристально смотрел на сестру. Та взглянула ему прямо в глаза и с минуту поколебалась: сказать ли всю правду? Но быстро решилась, почувствовав, что Эльмер ее поймет. Он ее поймет, потому что, несмотря ни на что, они были очень похожи друг на друга. Оба были созданы для того, чтобы повелевать окружающими, оба твердо верили в свою негрешимость.
— Ты поймешь, что я хочу сказать, Эльмер. Ты знаешь, какая Мабель никуда негодная хозяйка. Ты знаешь, что она… ну, ленива и нечистоплотна. И вот, потому-то она оказывает дурное влияние на Наоми. Наоми, боюсь, не была создана для роли жены и матери. И в том и в другом отношениях она совершенный банкрот. Я старалась сделать из нее человека, внушить ей здравые понятия… но ничего не выходит из-за Мабель. Она разрушает все, чего мне удается достигнуть.
Эльмер разжал руки и, после паузы, ответствовал:
— Да, я, кажется, тебя понял. Кроме того, Мабель следовало бы больше смотреть за своим домом. Можно подумать, что она, положительно, вида его не выносит. Всегда где-то слоняется… — Он отвернулся. — Она идет сюда. Я поговорю с ней, и, если она не изменит своего поведения, дай мне знать.
Обшитые бусами портьеры раздвинулись, и в дверях показалась Мабель.
— Как жаль, что Наоми не пришла! Почему это ей так стыдно появляться на улицах? Я старалась ее разубедить, но ничего не вышло. Когда я носила Этель…
Брат и сестра сумрачно насупились, но Мабель уселась в качалку и продолжала трещать, ничего не замечая.
Вдохновение осенило Эмму в церкви во время вечерней службы. Решение подсказал ей мягкий, полный доброты голос преподобного Кэстора. Вот с кем можно и должно обсудить вопрос о замужестве. Он поймет и, конечно, поможет ей советом. На него можно вполне положиться. К тому же, какое глубокое участие проявил он к Филиппу, навещая их по три-четыре раза на неделе.
По окончании богослужения, Эмма подождала, пока он, пожимая руки прихожанам, улыбался каждому и обменивался шутками с таким видом, как-будто ему не приходилось проделывать эту церемонию из года в год по два раза в каждое воскресенье, — сто четыре раза в год! Когда церковь опустела, Эмма подошла к пастору.
— Можете вы уделить мне несколько минут, мистер Кэстор? Мне необходим ваш совет.
Сколько таких просьб выслушал он на своем веку! За какими только советами к нему не обращались дамы! Порой ему становилось невмоготу от этого бесконечного потока больших и малых женских горестей, и появлялось непреодолимое желание бежать без оглядки, бежать от дам, от рукопожатий, от самой церкви. Часто грезил он наяву, с широко раскрытыми глазами, о бегстве на один из сказочных тропических островов, затерянных в безбрежных пространствах океана. Впрочем, горько усмехался он, и на островах найдутся женщины.
Он провел Эмму в свой кабинет, находившийся тут же, в здании церкви. Они сели. Эмме бросился в глаза его утомленный вид. На бледном лице появились новые морщины. Он был еще не старым человеком, не на много старше Эммы, но временами выглядел почти стариком. Очевидно, решила она, семейные неприятности сказываются. Да, священнику больше, чем кому-либо другому, нужна чуткая, преданная жена.
— Итак, я вас слушаю, — сказал он. — Я всегда рад помочь, чем могу, в меру моих скромных сил.