Эмма начала издалека, нарисовав картину одинокой, полной горя и труда жизни, выпавшей ей на долю после смерти мужа, убитого, как всем известно, в Китае. Она коснулась в нескольких словах христианского воспитания, данного ею сыну. И вот теперь, продолжала она, когда Филипп стал взрослым, женатым человеком и, не имея возможности вернуться в Африку, скоро получит приход, она останется одна-одинешенька на белом свете. Она жаждет давно заслуженного отдыха и хочет иметь подле себя преданного друга, на которого можно будет опереться на старости лет. Таковы были причины, побудившие ее принять предложение Мозеса Слэда. И все-таки на душе у нее неспокойно.
Она откинулась в кресле и тяжко вздохнула. Что он думает по этому поводу? Поможет ли он ей принять решение?
Кабинет представлял собой мрачную, неуютную комнату, освещаемую днем одним единственным готическим окном с закопченными стеклами, а ночью — одним единственным газовым рожком. Вся мебель состояла из американского бюро, длинного простого стола, шкафа с ящиками, в которых хранились ноты для хорового пения, и двух-трех обшарпанных кожаных кресел с расплющенными сиденьями. Перед тем как ответить Эмме, преподобный Кэстор несколько минут созерцал эту скудную обстановку, словно погрузившись в глубокое раздумье. Но поза эта была чисто профессиональной и только вводила в заблуждение. На самом деле он думал вот что: «Ей не нужно никаких советов. Она только хочет поговорить о себе. Ей решительно все равно, что я скажу. Она желает выйти за него замуж, что бы ни случилось».
Но, повинуясь служебному долгу, он произнес целую речь, приведя все те аргументы, которые Эмма сама себе не раз повторяла, и закончил так:
— Все доводы в пользу другого решения вопроса вы сами отлично сформулировали.
Эмма беспокойно задвигалась на сломанных пружинах кресла.
— Так что же вы мне посоветуете?
— Миссис Даунс, в таком деле никто не может решать, кроме вас самих. Молитесь богу и поступите так, как вам кажется лучше.
Преподобный Кэстор был расстроен и в глубине души чувствовал себя очень несчастным. Червь зависти работал во-всю и не давал ему покоя. Мозес Слэд свободен и избрал себе в жены Эмму Даунс! Он, преподобный Кэстор, сам подумывал об Эмме в том случае, если (гнусная мысль преследовала его, как тень), если болезнь Энни примет, наконец, роковой оборот. Весь мир, казалось бедному служителю бога, несется мимо него, прикованного к вечно ноющей больной.
Эмма встала, и, потушив газ и заперев дверь, Кэстор вышел вместе с ней. Стояла тихая, ясная ночь. Пелена дыма и копоти исчезла, и звезды словно приблизились к земле. С минуту они постояли, прислушиваясь. Эмма первая нарушила молчание.
— Кажется мне это или я начинаю глохнуть, — но гул заводов доносится как-то издалека. Правда?
— Да, странно, — еще раз прислушавшись, ответил Кэстор. — Их едва слышно.
Опять наступило молчание.
— Может-быть, — простонала Эмма, — может-быть, началась стачка?
— Весьма возможно. Даже страшно подумать об этом…
Они пожелали друг другу спокойной ночи, и мистер Кэстор помчался домой, так как опоздал уже больше чем на час. Дома, он знал, жена стоит у окна, готовясь встретить его горькими упреками и уничтожающим сарказмом. Ею вечно владела одна навязчивая идея: он изменяет ей и, бог знает, чего только не видят стены его кабинета, — оттого-то он так поздно там засиживается.
Чем ближе подходил он к дому, тем сильнее становилось искушение свернуть в сторону и бежать за тридевять земель, чтобы никогда больше не возвращаться в постылую пасторскую обитель. Разумеется, это немыслимо, ведь он служит господу богу. Но разве бог не оставил его, повидимому, на произвол судьбы? Мистер Кэстор не мог отделаться от этих ужасных мыслей и с отчаянием в душе начал повторять свой любимый псалом.
Повернув за угол, он увидел свет в окне второго этажа и, за кружевными занавесками, силуэт женщины, пытливо всматривавшейся в темноту.
Когда Эмма вошла к себе в дом, она обнаружила, что все огни зажжены, что о Филиппе забыли и что сиделка и Мабель сидят у Наоми и заставляют ее ходить взад и вперед по комнате. Мабель подавала советы, неустанно повторяя, что даже с первым ребенком у нее не было такой истории. Несколько минут спустя приехал врач, а через семь часов предсказания Мабель оправдались: Наоми, наконец, разрешилась близнецами — девочкой и мальчиком. Приблизительно в тот же час замер последний отзвук заводских молотов и погасло пламя последней доменной печи. В комнате, смежной с комнатой Наоми, Филипп открыл глаза, попросил воды и впервые за четыре месяца почувствовал, что голова его прояснилась, а тело не горит в огне и не дрожит от озноба.