— Ты слышал, что я сказала, Филипп?
— Да, мама.
— Ты ведь рад, не так ли?
— Конечно… Ну, конечно, я рад, — чуть слышно прошептал он.
Опять наступило продолжительное молчание. Филиппу снова стало стыдно, потому что он невольно солгал, потому что в нем не было ни отцовской гордости, ни радости. Он вдруг с ужасом понял, что хотел очнуться свободным, в какой-то другой, неизвестной стране, где не будет ни Наоми, ни матери, ни тюлевых занавесок, ни старой, дряхлой качалки. Вот почему, понял он теперь, хотелось ему умереть. А вместо освобождения он оказался еще крепче связанным, чем раньше.
Но из глубины души подымалось жгучее желание разорвать во что бы то ни стало те сети, что все теснее и теснее оплетали его. Последняя сознательная мысль, мелькнувшая перед погружением в бесконечно долгое забытье, теперь вернулась к нему, и, помимо своей воли, он высказал ее вслух:
— Больше у нас детей не будет.
— Почему? Что ты хочешь сказать?
— Потому что я никогда больше не буду жить с Наоми. То, что я делал, — гадость.
Эмма принялась гладить его лоб и долго молчала.
— Почему это «гадость» — жить со своей законной женой? — наконец, спросила она.
Голова Филиппа кружилась, все завертелось вокруг него. Полосы света замелькали перед закрытыми глазами. Он должен сказать правду, — иначе никогда их не открыть без мучительного чувства стыда!
— Потому что она не жена мне на самом деле… Для меня она просто женщина… Я никогда ее не любил. И так не может больше продолжаться. Разве ты не понимаешь, что это гадко?
Эмма попалась в собственные тенета, — это были ее слова, ее священные принципы: нельзя жениться на той, кого не любишь.
— Ты любил ее когда-то, иначе ты не женился бы на ней.
— Нет, мама, нет. Это совсем не так было, — в его голосе звучало страдание. — Неужели ты не понимаешь? Разве я был тогда живым человеком? Я никогда ее не любил, а теперь и того хуже.
Рука, гладившая его по лбу, вдруг замерла.
— Не знаю, о чем ты говоришь, Филипп. Прекратим лучше этот разговор. Ты болен и утомлен. Ты поправишься и увидишь все в другом свете.
Филиппа снова что-то осенило: всегда она была такой, всегда уклонялась от прямого ответа, надеясь, что «все устроится». Мучительное сомнение забрезжило в его сознании: полно, всегда ли она бывала во всем права? Опять повторилось мучительное головокружение.
— Но ты разобьешь ей сердце, — говорила Эмма. — Она боготворит тебя, Филипп… Ты разобьешь ей сердце.
— Нет… Я так устал… Довольно говорить, — едва удалось ему сказать, и снова надвинулся кошмар. Опять он в Мегамбо, под акацией, и в горячем, дрожащем от зноя воздухе звенит тихий, заунывный напев:
«Я должен освободиться, — с диким ужасом мелькнула мысль. — Я должен бежать… бежать!».
Держа Филиппа за руку, Эмма чувствовала, как жар снова охватывает его. Она услышала, как он пробормотал: «Ступай к воде, ничтожная мартышка», — слова, явно бессмысленные. Охваченная смертельным страхом, Эмма вскочила на ноги и бросилась за сиделкой.
— Странно, — пролепетала та, бледная, как полотно, и перепуганная. — Ему было почти совсем хорошо. Его взволновало что-нибудь?
— Нет, — ответила Эмма, — мы почти не разговаривали.
Сиделка послала Эсси за доктором, горько упрекая себя за то, что позволила Эмме так долго сидеть с больным. Но разве можно было отказать миссис Даунс в чем-либо?
Пришел врач и удивился, озабоченно качая головой. Эмма была не на шутку напугана, но страх прошел, когда к утру жар снова спал.
«Так, значит, — думала Эмма, укладываясь, наконец, в постель, — значит, Наоми вовсе не владеет Филиппом. Он попрежнему мой, мой Филипп!». От этого открытия сердце Эммы наполнилось радостью, и в чувстве торжества потонуло все остальное — и сомнения насчет брака с Мозесом Слэдом, и тревога за будущность Филиппа, и даже леденящий ужас той минуты, когда она почувствовала, что худая, прозрачная рука сына опять начинает гореть как в огне. Он не принадлежит Наоми, он почти ненавидит жену! Он попрежнему ее сын. Она одолела Наоми!
Слезы Эммы оросили подушку. Бог, все-таки, не покинул ее…