Позади угрюмого замка Шэнов теснилась группа служебных построек, соединенных с главным зданием открытой с обеих сторон галлереей. Там были прачечная, контора, псарня и конюшня с двойным рядом стойл. Все было пусто теперь и буйно заросло диким виноградом, только в конюшне еще доживала свой век пара старых лошадей. Давно они не покидали стойла и от неподвижного образа жизни и обильного корма раздобрели и лоснились. Старый негр, исполнявший обязанности конюха и мастера на все руки, каждый день заботливо чистил их и убирал. Старуха Юлия Шэн медленно умирала, одна из дочерей посвятила свою жизнь бедным, другая — всем утехам молодости, и никому не было дела до того, что петли на дверях конторы заржавели, а монументальные кованого железа ворота парка покосились. Здесь призраки бродили повсюду — призрак погрязшего в пороке Джона Шэна, выстроившего пышный особняк, призраки тех великих людей, что посещали замок в баснословные дни его расцвета, до появления мрачных заводов. Юлия Шэн умирала, далекая, гордая, несметно богатая и полная презрения ко всему окружающему. Никто о ней не думал…
Когда разразилась стачка, парк превратился в осажденную крепость: с одной стороны — заводы, а с другой — грязные казармы рабочих жилищ.
Борьба кипела у самых стен его, но ни одна из враждующих сторон не смела посягнуть на его территорию: она оставалась нейтральной и неприкосновенной, точно угасающий дух старухи держал на почтительном расстоянии оба стана. Два раза в день больную навещал врач, храбро проезжая через угрюмый, охваченный стачкой район. Старик-негр Эннери робко пробирался через мост на Холстэд-стрит за продуктами. Приходили и уходили Ирена Шэн и Хэтти Толливер, — кузина, навещавшая иногда старуху. Кроме них, никто не переступал границ парка. Заброшенный и одинокий, старый замок ждал.
В начале декабря, когда засохшие деревья парка опушил первый, но уже почерневший от копоти снег, конюшню посетили Ирена Шэн и Мэри Конингэм. Их сопровождал дряхлый Эннери.
Над стойлами имелась комната, в которой когда-то жил кучер. Теперь она была пуста, если не считать стола, нескольких стульев, пузатой железной печки и кровати. В комнате было два больших окна, расположенных одно напротив другого и наполовину скрытых диким виноградом.
— Я думаю, это подойдет, — сказала Ирена, окинув беглым взглядом комнату и заглянув в чулан для сбруи.
— По-моему, здесь ему будет отлично, — с довольным видом подтвердила Мэри.
— Суньте эти газеты в печку, Эннери, и зажгите, — сказала Ирена, — он не сможет работать, если печка не действует, — нельзя будет топить.
Бумага вспыхнула моментально. Тяга была отличная. Дамы обменялись взглядом.
— Так, значит, вы ему скажете? — спросила Мэри.
— Да… Впрочем, я это поручу Крыленко. Я ведь с ним незнакома… — И, обращаясь к старику негру, Ирена добавила: — Приберите комнату, Эннери. Некий мистер Даунс будет приходить сюда время от времени и писать картины. Приходить и уходить он будет, когда ему вздумается. Вы не обращайте на него внимания.
Они ушли, а Эннери невозмутимо принялся за работу, поднимая облака пыли старой метелкой. За свою долгую службу в «замке» Шэнов — пришел он сюда восемнадцатилетним малым, а недавно ему стукнуло шестьдесят пять — он привык ничему не удивляться. Жизнь в замке таила в себе всяческие неожиданности.
С первым снегом эпидемия стала понемногу стихать. Но возник новый ужас, порожденный, как и эпидемия, мрачными трущобами Низины.
Безобразная колючая проволока загородила все входы и выходы заводов, а поезда ежедневно привозили проходимцев и преступников, завербованных в других городах для охраны мастерских и печей. В начале стачки от нее страдали не столько сами забастовавшие рабочие и владельцы заводов, сколько весь город в целом: с каждым днем росло число преступлений. Невероятно участились кражи, появились грабежи; в новом парке подверглась нападению женщина и были жестоко избиты два жирных представителя промышленного мира; был ограблен и затем лопнул при весьма таинственных обстоятельствах Фермерский банк. Преступления эти совершались бандитами, нанятыми для борьбы со стачечниками, но, разумеется, обвиняли в них последних. Объятому паникой городу мерещились всяческие ужасы. Газетные передовицы предсказывали анархию и разложение. Они толковали о «священном праве собственности» и изобиловали трескучими фразами. Мозес Слэд, предвидя, вероятно, возможность собрать обильный урожай избирательных голосов «поддержкой своих сограждан во время такого тяжелого кризиса», примчался из Вашингтона и стал во главе «наблюдательного комитета», единственной целью которого было сваливать вину за все преступления на стачечников.