Перед Филиппом лежала холодная и мертвая Низина. Исчезли языки пламени, умолк обычный гул, лязг, грохот. Над заводами стояла тишина, нарушаемая только свистками и пыхтением паровозов, снующих взад и вперед по блестящей стали рельс. Мягко падали хлопья снега. Но улицы кишели народом, повсюду собирались кучки людей. На мосту небольшая толпа сгрудилась вокруг оратора. На трех языках призывал он не падать духом. Окна салуна Хенесси бросали четырехугольники света на белый снег — действительно, белый, потому что угольная пыль больше не сыпалась с неба. Салун был переполнен. Время от времени мертвецки пьяный славянин вываливался из дверей на улицу. Филипп понял, что хотел сказать Мак-Тэвиш. Да, мало у них сил. Они так слабы, что один Хенесси может справиться с ними. Он один больше помогает владельцам заводов, чем все импортированные штрейкбрехеры, вместе взятые.
Филипп шел вдоль ручья по тропинке, протоптанной в грудах мусора. И вдруг его поразило, каким сильным чувствует он себя в эту первую дерзкую вылазку из дому, — словно от одного прикосновения к почве Низины набирался он силы, словно она переливалась в него из тысяч человеческих существ, борющихся за существование. А среди этих тысяч бесследно терялся он, одинокий, как в те редкие счастливые часы в Мегамбо, когда, рискуя своей жизнью, уходил он в девственную чащу.
Наконец, перейдя через запорошенный снегом пустырь, он подошел к хорошо знакомой двери. Шесть месяцев не видал он ее, — с той самой ночи, когда, укрывшись в ее тени, он с замиранием сердца прислушивался к голосу Мэри Конингэм. Ощупью прошел он по вонючему коридору и остановился у двери комнаты Крыленко. Он постучал, и знакомый голос произнес что-то по-русски.
Открыв дверь, Филипп увидел, что Крыленко сидит на железной койке, охватив голову руками. В комнате не было огня; ее освещал только отблеск костра, разведенного кем-то на дворе. С минуту Филипп простоял в дверях, прислонившись к косяку. Крыленко не поднимал головы.
— Это я… Филипп Даунс.
Увидев лицо Крыленко, он понял, что стачка проиграна. Даже в неверном свете костра Крыленко казался постаревшим на десять лет. Он сильно исхудал, глубокие впадины появились около рта.
— А, это вы, Филипп. Я думал, что пришла старуха.
Он встал, зажег газ и, щуря глаза, всматривался в лицо Филиппа, как человек, просыпающийся от глубокого сна.
Комната была хорошо знакома Филиппу. Маленькая, квадратная, она отличалась крайней скудостью меблировки, ограничивавшейся кроватью, двумя сосновыми стульями и рукомойником. Над кроватью была прибита самодельная полочка, работы Крыленко. На ней приютились опасные книги, подаренные ему Иреной Шэн и ее матерью: Джон Стюарт Милль, Карл Маркс и томик Ницше.
— А как вы себя чувствуете, гм? — спросил Крыленко, снова опускаясь на кровать.
— Ничего. Взгляните на меня.
— Гм, тощеваты.
— Вы тоже.
— О, да. Смотрите на меня, — горько усмехнулся Крыленко. — Смотрите во все глаза — банкрот! Ничтожество! Без дела, без работы! Все пропало!
— Ну, дело еще не так плохо.
— Я знаю, что говорю. — Он вскинул глаза. — Проходили вы мимо Хенесси?
— Да.
— Значит, видели? Сегодня пускают в ход цех Б — нагнали ораву негров с юга, которые, конечно, и не слыхали о союзах. — Крыленко вскочил на ноги, подошел к окну и повернулся спиной к Филиппу. — Мы продержимся еще месяц или два, и затем — конец… А я… меня вышвырнут и — на черную доску. Вы знаете, что это значит.
Это была красноречивая спина — могучая, мускулистая, она говорила о жажде борьбы, вопреки отчаянию, слышавшемуся в его голосе. «Нет, он еще далеко не сломлен, — подумал Филипп. — Для него борьба еще только начинается. Он должен во что-то верить, за что-то бороться. Ему подстать биться с великанами, а я воюю только с двумя женщинами».
Вдруг Крыленко обернулся.
— Взгляните, — сказал он, протянув руку к окну. — Взгляните! Вот что они теперь затеяли: скупили все домишки и выселяют из них забастовщиков. Выбрасывают прямо на снег — в такую ночь! Будь они прокляты! Смотрите!
Филипп подошел к окну. На противоположной стороне улицы лежала жалкая груда домашнего скарба — котелки, сковородки, чайник, обшарпанные стулья, одеяла, два-три матраца. Женщина и четверо маленьких детей (самому старшему было не больше шести лет) стояли вокруг с видом тупой покорности судьбе.
— Какое гнусное зрелище! Свободная страна, чтобы ее чорт побрал! Ею правит банда богатых подлецов. — Крыленко вдруг сунул свой огромный кулак в стекло. Обломки со звоном посыпались во двор. — На этот раз с нами покончили… но мы только начинаем! Плевать на стекло. Этот дом тоже куплен ими. С завтрашнего дня здесь будут хозяйничать негры. — Кровь струилась из порезанных пальцев. Крыленко молча завязал их красным носовым платком и, обернувшись к Филиппу, проговорил: — Вы ищете свои картины и краски? Их здесь нет. Миссис Конингэм унесла их.
— Миссис Конингэм?