— Да… Зашла за ними самолично. Она устроила для вас мастерскую в замке Шэнов… над конюшней. Я хотел сказать вам, да забыл. Сделала она это, когда прослышала, что заводы откупили эти дома. Комната над конюшней, и вы можете ходить туда, когда вздумается. Там есть печка и все прочее.
Крыленко проговорил это торопливо и несколько свысока, — каким пустяком казались ему какие-то краски и куски полотна и бумаги по сравнению с его собственными заботами!
— А вы, — что вы будете делать? — спросил он Филиппа.
— Когда?
— Да хоть завтра. Ведь вам тоже крышка — ведь вы были одним из них. Не забывайте этого.
Да, об этом-то Филипп совсем не думал. Многие обитатели Холмов, вероятно, ненавидят его так, как ненавидели они Шэнов и, может-быть, Мэри Конингэм, — как ненавидят ренегатов, изменников. И, сидя здесь, в ободранной комнатушке, и глядя на Крыленко, уронившего голову на руки, Филипп впервые испытал странную радость от сознания, что он тоже один из отщепенцев, на ряду с Крыленко, Иреной и Мэри Конингэм…
Поднялся ветер, и через разбитое окно в комнату стали залетать, кружась, хлопья снега.
— Я займусь живописью, — промолвил Филипп.
— Это не накормит ни вас, ни ваших детей.
— Да, конечно… Ну, как-нибудь устроюсь. — Все, все казалось ему возможным в эту минуту… Все на свете… если только он сбросит с себя путы и станет вольной птицей. — А как у вас с Джулией? — вдруг спросил он. — Вы на ней женитесь?
Крыленко ответил, не поднимая головы:
— Нет… С этим тоже покончено. Если бы мы победили, все было бы хорошо. Но теперь — нет. Теперь я ведь только бездомный бродяга. — Голос Крыленко звучал глухо и безжизненно, словно что-то умерло в нем. — Нет, — повторил он, — с этим покончено. Но вы, — у вас еще все впереди… И эта Мэри Конингэм, — она в вас верит… А это много, очень много!.. — Он посмотрел на свои большие никелевые часы. — Мне нужно итти. Надо присмотреть за устройством палаток. Для тех, кого вышвырнули на улицу. Нечего сказать, подходящая ночь для житья в палатке. — Он встал и взялся за шляпу. — А вы куда направитесь?
Филипп очнулся от глубокого раздумья.
— Я? Я хочу переночевать здесь.
— Здесь? В этой комнате?
— Да.
— Отлично… Устраивайтесь там, — Крыленко указал на шаткую железную кровать. — Я вернусь очень поздно, — нужно раздобыть уголь и одеяла.
После его ухода Филипп сразу почувствовал себя опять больным и смертельно усталым. Он лег на постель, завернулся в пальто Джима Бэкстера и моментально уснул.
В два часа ночи, когда Крыленко, наконец, вернулся, у разбитого окошка скопилась небольшая кучка снега. Подойдя к кровати, он с минуту постоял, глядя на Филиппа, затем тихо и осторожно приподнял его, вытащил одеяло и прикрыл им Филиппа, заботливо подоткнув со всех сторон. Потом улегся на самый краешек кровати, стараясь не потревожить Филиппа. Все это было сделано с нежностью рослого, неуклюжего отца, лелеющего хрупкого ребенка.
Когда утром Филипп проснулся, Крыленко уже не было в комнате. Филипп вышел на безлюдную улицу и направился к навесу, где стачечникам и их семьям раздавалось горячее кофе. Он стоял среди них с чашкой кофе в руках, испытывая удовлетворение от сознания, что находится в лишенном всех условных наслоений мире, в мире, где существуют только самые примитивные потребности. Он вынул карандаш и на клочке газеты стал набрасывать окружающую сцену — женщину, поившую троих детей из какой-то несуразной чашки, огромного бородатого словака с высохшей, чахоточной женой, ребенка, закутанного в лохмотья, бледную, дрожащую от холода девушку с личиком мадонны. Нарисовал это Филипп несколькими скупыми штрихами, но вышло красноречиво и сильно. Никогда рука его так уверенно и смело не владела карандашом. Он сразу почувствовал, что этот набросок — лучшее из всего, до сих пор созданного им. Ему удалось схватить безысходное отчаяние и вместе с тем упрямое мужество этих несчастных, молчастрадающих среди враждебного, чуждого им народа. Разглядывая свой рисунок, Филипп заметил, что набросал его по злой иронии судьбы как-раз на столбцах статьи, громящей забастовщиков. Начало ее было оторвано. «… священное право собственности, — читал Филипп, — должно быть ограждено от посягательств этих животных в образе человеческом, зараженных ядом социализма и анархии и подрывающих краеугольные основы нашей великой, свободной и славной республики. С этими презренными негодяями нужно без всякого снисхождения поступить так, как они того заслуживают, — как с дикими зверями, разрушающими наши священнейшие установления и наше богом данное благосостояние».
Под статьей красовалась подпись жирным шрифтом: МОЗЕС СЛЭД. «Он ничем не рискует в данном случае», подумал Филипп: рабочие были иностранцами и не имели избирательных прав.
Чья-то рука легла Филиппу на плечо, и раздался голос Крыленко:
— Дайте мне эту штуку. Я ее использую, — я знаю, где ей место.
Ни слова не говоря, Филипп вручил набросок Крыленко.