— Наоми! Бога ради, прошу тебя!
— О, разве ты не понимаешь! Ведь я люблю тебя! Разве ты не понимаешь, что в этом вся разница?
— Оставь, Наоми… Я не могу притворяться… Это не в силах человеческих.
Она перестала всхлипывать и взглянула ему прямо в глаза. Белое, как мел, лицо свела мучительная судорога.
— Этого не может быть! Это неправда, скажи, что это неправда!
— Это правда, Наоми. Я ничего не могу с собой поделать.
— И ты не любил меня… даже… даже тогда?..
Филипп сделал героическое усилие.
— Да, даже тогда.
Она бросилась на пол, прижав лицо к ковру, с протяжным стоном. Филипп опустился на колени, поднял ее и перенес на диван.
— Наоми, выслушай меня, — наклонился он над ней, — никто из нас не виноват, ни ты, ни я. Пойми это. Здесь нет виноватых.
Она приподнялась на диване.
— Нет, есть! Твоя мать виновата во всем. Она заставила меня стать твоей женой. Отсюда все и пошло. Я не хотела выходить замуж, я только хотела уехать с миссией. Да, всему виной — она! А теперь она меня ненавидит. Она думает, что я тебя похитила у нее.
Она зарылась лицом в подушки и горько заплакала.
— Наоми, послушай, — сказал Филипп после паузы. — Ты меня вовсе не похитила у нее.
— А кто? — послышался придушенный голос Наоми.
— Не знаю. Я просто вырос с тех пор, как мы уехали в Мегамбо. Вот и все. Я стал другим человеком и узнал самого себя.
— Ах, Филипп, ты тверд, как кремень, и жесток. — Она снова села. — Филипп, я все буду делать для тебя. Только не уходи! Я не могу отпустить тебя, не могу! — Она вдруг засмеялась. — Я все, все буду делать! Я докажу тебе, что умею хозяйничать не хуже твоей матери. Я покажу, как я умею ходить за детьми. Ведь они и твои дети. Я выучусь стряпать! Я на все пойду!
Филипп не отвечал ни слова и, как каменное изваяние, смотрел в окно, твердя про себя: «Не поддавайся. Ты не можешь, не смеешь уступить. Не смеешь!». И в то же время он испытывал нечто в роде отвращения к Наоми, обнажившей перед ним всю свою любовь. Ему было стыдно за нее. Прожив с нею столько лет, он был уверен, что она неспособна на такую любовь.
Наконец, он встал и подошел к дивану.
— Я ухожу, Наоми, — сказал он, положив ей руку на плечо. — В ресторан я не пойду. Я вернусь после обеда. Все будет хорошо. Как-нибудь устроимся.
Она подняла глаза.
— Ты передумал?
— Нет, я не то хотел сказать. Но так будет лучше.
— Я тебе покажу, Филипп, какой я могу быть хорошей женой.
Он взялся за шляпу — за шляпу Джима Бэкстера — и при этом подумал: «Прежний Филипп мертв — мертв, как Джим Бэкстер. У меня хватило мужества сделать это».
— Не будем больше об этом говорить, — сказал он вслух. — Я вернусь через час или два. Ты к тому времени оправишься.
Филипп нашел крохотную квартирку над аптекарским магазином, неподалеку от вокзала. Квартирохозяин, — комми-вояжер, распространявший искусственные зубы, — получил перевод на запад и с удовольствием уступал Филиппу квартирку вместе с мебелью. Последнюю он отдавал за двести пятьдесят долларов. Шла квартира за тридцать долларов в месяц. Въехать можно было после завтра.
Филипп удалился, ног под собой не чувствуя от радости, — наконец-то он приступил к действиям, и к действиям решительным. Однако, дело еще не было решено окончательно, потому что предстоял разговор с матерью.
Эмму он застал в кухне ресторана, где она руководила приготовлением пудинга по собственному рецепту, исключавшему какие бы то ни было спиртные напитки. Стоя рядом с кухаркой-негритянкой и отдавая приказания недопускавшим возражений голосом, она казалась олицетворением авторитета и силы. Лицо ее побагровело от жары, волосы пришли в полный беспорядок.
— Мама, — сказал Филипп, — мне нужно с тобой серьезно поговорить.
Приказав негритянке подождать, Эмма последовала за сыном, смущенная выражением его глаз и упрямо сжатыми губами. Беседа их состоялась за той ширмой, за которой ежедневно восседал теперь Мозес Слэд.
— Дело идет о Наоми, мама… Я снял для нее квартиру. Больше она не будет причинять тебе неприятностей. Мы переедем во вторник.
Эмма смотрела на него с безграничным изумлением.
— Но, Филипп, тебе бы следовало посоветоваться со мной. Это совершенно невозможная выдумка!
— Я уплатил за месяц вперед и купил мебель.
— Откуда ты достал денег?
— Из оставленных мне дедушкой.
— Я думала, ты передал весь доход с них миссии.
— Да, но я взял их обратно незадолго до болезни.
Эмма ответила не сразу. Да, Филипп изменился еще сильнее, чем она предполагала. Он перестал даже с ней советоваться. Совсем ушел от нее…
— Но, Филипп, что скажут люди? Ведь мой дом достаточно велик для всех нас.
— Мне теперь совершенно безразлично, что говорят люди. Довольно с меня сцен в роде вчерашней. Кроме того, каждый имеет право жить своим домом.
— Но, Филипп, мой дом — это твой дом. Сколько лет я работала, отказывая себе во всем, только для того, чтобы этот дом стал твоим. Я трудилась так не для себя…
Филипп не смотрел на нее, уставившись на горчичницу по середине стола.
— Ты же отлично знаешь, что ты не можешь ужиться с Наоми, а она — с тобой.