— Не люблю тетю Эмму! Пусть убирается!
— Тсс, Джимми! Тсс, деточка! Эмма, он просто устал, бедняжка.
Они дошли до дома с красным окошком и распрощались.
— Помни, что я сказала, — были последние слова Эммы.
Только одна мысль владела ею, мысль о том, что Филиппа похитила от них обеих, от нее и от Наоми, не кто иная, как Мэри Конингэм. «Конечно, все дело в Мэри Конингэм, — говорила она себе. — Как глупо с моей стороны, что я до сих пор о ней не подумала. Это очень на нее похоже. Уаттсы всегда задирали нос и дружили только с Шэнами, — все остальные были ниже их. Конечно, Мэри может спать с кем угодно в трущобах Низины, и никто об этом знать не будет. Шэны — распутная старуха и ее две дочки, одна — сумасшедшая, другая — проститутка — только покровительствуют ей. Их замок всегда был чем-то в роде публичного дома еще при жизни Джона Шэна».
Эмма была в отвратительном настроении и, наконец, нашла, на кого излить свою злобу. Ясно, всему виной Мэри Конингэм; теперь понятно, почему в тот день Мэри ее остановила и расспрашивала о Филиппе.
Смутное предчувствие надвигающейся и непредотвратимой трагедии охватило Эмму, но она постаралась от него отделаться. «Пустяки, — подумала она, — я еще могу привести Филиппа в чувство, я заставлю его одуматься».
Придя домой, она приготовила себе поужинать и затем посвятила целый час уборке, тщательно уничтожая все следы пребывания Наоми.
В девять часов вечера явился Мозес Слэд, вне себя от ярости, с номером рабочего журнала «Маяк» в руках.
— Мне его прислали по почте. Вот эта мерзость была отчеркнута.
Раскрыв журнал, он показал Эмме, как насмеялись над его замечательной, возбудившей такой восторг статьей. Это был фотографический снимок грязного и порванного клочка местной газеты, где можно было прочесть: «… священное право собственности должно быть ограждено от покушений этих животных в человеческом образе» и т. д., и т. д. На столбцах газеты чей-то непочтительный карандаш набросал рисунок — женщина с тремя детьми, рослый бородатый словак с чахоточной женой, ребенок, закутанный в лохмотья, худенькая, дрожащая от холода девушка с лицом мадонны.
Под репродукцией имелась такая строчка: «Вот те животные, которые, по словам достопочтенного Мозеса Слэда, разрушают наши священные установления и богом хранимое благосостояние». А рядом красовалась карикатура на самого Мозеса Слэда, жирного и разодетого, с длинным локонами и кровожадным лицом. Надпись гласила: «Загадочная картинка. Найдите на этих двух страницах животное».
Мистер Слэд стукнул красным, мясистым кулаком по столу:
— Клянусь богом, я узнаю, кто позволил себе такую наглость! Он мне за это поплатится!
Эмма побледнела, как полотно.
— Поступок, конечно, гнусный, но, Мозес, что можно ожидать от этих господ? Разве они уважают наши законы… наших законодателей?
Но она отлично знала, чей это рисунок.
В квартирке на Фронт-стрит Филипп поставил на место последний стул, вымыл в кухне над раковиной лицо и руки и пошел взглянуть на спящих близнецов. Они лежали рядышком — здоровые, розовые, толстенькие дети. Филипп был один в комнате. Он наклонился над колыбелью и коснулся мягких, нежных волос. Дети были похожи на него и, вероятно, подумал он, похожи и на его отца; их глазки когда-нибудь станут такими же голубыми.
Девочка медленно заворочалась во сне, выпростала полненькую розовую ручку, поймала ощупью палец отца и крепко зажала в своем кулачке. От прикосновения этой мягкой, влажной, такой беспомощной и доверчивой ручки что-то растаяло у Филиппа в груди. Незнакомое доселе чувство гордости и радости нахлынуло на него. Это —
Девочка не выпускала его пальца, и, сам не зная почему, он радостно улыбнулся. Он как-то вдруг понял, что он счастлив и что хорошо жить на свете, что бы ни сулила в будущем судьба. Он больше не жалел, что дал жизнь этим маленьким комочкам мяса. И, чуть не плача от радости, он наклонился и поцеловал в макушку сначала одну, потом другую маленькую круглую головку.
В эту минуту открылась дверь, и в комнату вошла Наоми. Со дня той отвратительной сцены в гостиной у Эммы она всячески старалась поддерживать свой внешний вид в порядке, но из этих стараний выходило мало толку. Пряди волос вылезали из-под шпилек и свешивались на высокий, тесный воротник. Белая нижняя юбка волочилась по полу, а на щеке красовалось пыльное пятно.