— Филипп, послушай! Рада самого бога, выслушай меня! Не губи себя, не губи Наоми! Я имею свои права. Я твоя мать. Неужели это для тебя пустое слово?
Он с минуту поколебался, затем сказал скороговоркой:
— Не говори так, мама. Это некрасиво с твоей стороны, — и выбежал из ресторана.
Морозный воздух освежил его, мысли прояснились, и на душе стало легче. Он был рад, что остался тверд до конца. И вместе с тем ему стало жаль Эмму, — ведь она так и не поняла, почему он избрал такой выход.
«Было бы лучше, — подумал он с горечью, — если бы моей матерью была не такая прекрасная женщина. Насколько легче было бы мне тогда жить на свете. И не могу я причинять ей горе, не могу. Я люблю ее».
И вдруг он увидел, что весь их длинный разговор ни к чему не привел. Все осталось попрежнему нерешенным.
Эту ночь Филипп провел в комнате над конюшней, а на следующий день, во вторник, Наоми с близнецами перебралась на Фронт-стрит. Эмма в этот день не пошла в ресторан и посвятила себя устройству нового хозяйства. Она позаботилась обо всем, вплоть до последних мелочей, так что, в конце-концов, Наоми сложила оружие и, сидя на глубоком, обитом клеенкой «под кожу» диване, только наблюдала за энергичной деятельностью свекрови. Мабель, не расставаясь с малюткой-Джимми, тоже присутствовала при этом и подавала советы, из которых Эмма, понятно, ни одним не воспользовалась. Мабель принадлежала к тем людям, что не так-то легко обижаются, и все язвительные замечания Эммы не производили на нее, повидимому, никакого впечатления. Когда, наконец, все три комнатки были приведены в порядок и Эмма отправилась во свояси, Мабель присоединилась к ней, волоча за собой усталого и хнычащего Джимми и едва поспевая в темноте за высокой, крепкой золовкой.
— Ну, — отдуваясь от быстрой ходьбы, едва выговорила Мабель, — пожалуй, теперь будет лучше. Я всегда говорила, что молодые должны жить своим домом.
— Да, — отозвалась Эмма, убедившись из ее слов, что Наоми не все сказала своей подруге.
— Странно, как Филипп изменился. Он стал гораздо лучше, чем был раньше.
— Ради всего святого, что ты хочешь этим сказать?
Тут малютке-Джимми заблагорассудилось поднять вопль.
— Не хочу итти! Хочу на ручки!
— Хорошо, хорошо, милый, только не надо плакать. Мужчины не плачут.
— А я плачу! Я устал! Не хочу итти!
— Хорошо, милый. — Мабель наклонилась и взяла сына на руки. Тот продолжал ныть, но, по крайней мере, их продвижение больше не тормозилось. — Я хочу сказать, — едва выговорила сердобольная мать, пыхтя под тяжестью ноши, — я хочу сказать, что в Филиппе появилось теперь что-то властное. Он стал мужчиной, и притом из таких, каких нам, женщинам, нужно остерегаться.
— Не болтай глупостей, Мабель, — презрительно обронила Эмма. — Ты читаешь слишком много вздора.
— Забавно, как он подружился с Шэнами.
Очевидно, Наоми, все-таки, рассказала ей о комнате над конюшней. А сказать что-либо Мабель значило лить воду в решето…
— Вовсе он с ними не подружился. Он лишь пользуется их конюшней для работы. Отсюда еще далеко до дружбы. Ведь он их почти не знает. Кроме Ирены, этой полусумасшедшей старой девы, он даже ни с кем из них не знаком.
— Тогда это дело рук Мэри Конингэм. Она с ними дружит.
— Мэри Конингэм? — как эхо повторила Эмма, — Мэри Конингэм? Да ведь он столько лет с ней не видался.
Но имя Мэри заставило Эмму призадуматься. Она замедлила шаги — к большому облегчению бедняжки Мабель.
— Положим, он мог с ней видеться, — стояла Мабель на своем, — она вместе с Иреной работает в этой дурацкой школе. Все они из одной шайки… Помнится, что-то было между нею и Филиппом. — Эмма, молча, шагала. — Конечно, я Наоми не сказала о ней ни слова. Зачем ее волновать напрасно?
— Отлично сделала. Не говори ей ни о Мэри, ни о ком другом. Все это чепуха.
— Может быть… Меня просто заинтриговало странное поведение Филиппа. Я всегда думала, что если мужчина теряет голову, то тут обязательно замешана женщина.
— Мабель, я запрещаю тебе говорить кому-нибудь об этом. Слышишь? — она остановилась и взяла Мабель за плечи. — Помни, что так начинаются все глупые сплетни.
Мабель прошла несколько шагов в молчании.
— Лили Шэн недавно приехала, — снова начала она, — повидаться перед смертью со старухой.
— Все они хороши, — откликнулась Эмма, — а Лили — Иезавель всей братии.
— И зачем только такой славный мальчик, как Филипп, водится с ними!
— Я уже сказала тебе, что это вздор.
— А что же мне говорить, Эмма, когда меня о нем спросят?
— Говори, что он хочет сделаться художником. Можешь прибавить, что у него большой талант, и что он впоследствии уедет в Нью-Иорк учиться.
Эти наставления были плодом долгих раздумий. Оставалось одно, решила Эмма, «взять быка за рога». Раз уж Филиппу не суждено сделаться епископом, он, быть-может, станет великим художником и создаст замечательные картины религиозного содержания, в роде, например, Сикстинской мадонны или Бегства в Египет.
Ее размышления были прерваны плаксивым голосом Джимми:
— Еще далеко, мама? Я кушать хочу!
— Мы уже дома, детка. Видишь, вон тот дом с красным огоньком в окошечке?