— Филипп, я готова на все… Я помирюсь с Наоми… Я не скажу ей ни слова, только не оставляй меня теперь, на старости лет.
Она смотрела на его упрямый подбородок, на его плотно сжатые губы и чувствовала полное смятение: ведь это выражение лица Джэзона, страшное по своему поразительному сходству. Чем заслужила она такое отношение к себе со стороны отца и сына, двух человек, которым она отдала всю свою жизнь?
— Этим не поможешь, — говорил между тем Филипп. — Даже если б ты с Наоми совсем не разговаривала, вы все равно ненавидели бы друг друга. Неужели ты этого не понимаешь? Вот что убивает меня.
Эмма перегнулась через стол и коснулась его руки.
— Филипп… Когда-то ты делился со мною всеми своими мыслями, а теперь… теперь ты обращаешься со мною, как с совсем чужим человеком… со мною, своей матерью. Я хочу жить одной жизнью с тобой, жить твоими горестями и радостями. Кроме тебя, нет у меня никого на свете.
«Все, что она говорит, — правда, — думалось Филиппу, — отрицать этого нельзя. Она отдала мне всю свою жизнь. Каждое ее слово — правда».
— Ах, мама, не мучь меня напрасно! Пойми только, что я стал взрослым человеком. Я должен решать сам за себя.
— Где ты провел эту ночь?
Филипп сказал. Его ответ привел Эмму в ужас. Ее сын ночевал в трущобе, в каких-то меблированных комнатах, бок о бок с «чужеземным сбродом»!
— Что это за пальто на тебе?
Филипп разъяснил и этот пункт.
— Значит, ты побывал и у Мак-Тэвиша?
— Ну да, ведь о том, что я не буду ночевать дома, сказал вам он, не так ли?
— Да, он, — подтвердила Эмма с внезапно прорвавшимся раздражением. — Ты бы лучше не встречался с ним так часто, Филипп. Он человек плохой и опасный.
Филипп решил игнорировать эту слабую попытку воскресить былой авторитет.
— Вообще я больше не буду ночевать дома.
Он заметил испуганное выражение, мелькнувшее в ее глазах. Такой взгляд появлялся у нее в тех случаях, когда она на минуту теряла власть над окружающими.
— Но, Филипп, ведь это твой дом… твой кров. Другого у тебя никогда не было. — Он промолчал. — Где же ты собираешься ночевать?
Медленно и осторожно, стараясь по возможности щадить ее чувства, Филипп рассказал о комнате над конюшней и о своем решении серьезно заняться живописью. Она слушала, смутно надеясь, что это сон, что она грезит наяву, и все время перебивала его, повторяя:
— Но, Филипп, ты мне ни разу не говорил об этом… Я понятия не имела… — а когда он кончил, заявила: — Я лелеяла для тебя совсем другие планы. Я говорила с преподобным Кэстором. Он думает, что можно устроить тебя в хорошем приходе.
— Нет, с этим я покончил. Не стоит даром слов терять.
— А если это тебе не по душе, — продолжала она, не обращая на него внимания, — я думала передать тебе ресторан, потому что… — она избегала его взгляда, — потому что… словом, я думаю выйти замуж.
Кровь бросилась ему в лицо от гнева.
— Не за этого ли шарлатана Мозеса Слэда?
— Да, за него. Но ты напрасно называешь его шарлатаном. Он — человек выдающийся, истинный образец для своих сограждан.
— Он лицемер и шарлатан!
Филиппом овладела ярость. Мозес Слэд, автор той гнусной статьи о несчастных стачечниках, будет его отчимом! Немыслимо, чтобы такую порядочную женщину, как его мать, прельстил этот старый развратник!
— Филипп, ты, очевидно, меня не понимаешь. Я всю жизнь была так одинока… Это отличная партия, — подумай только, стать женой такого прекрасного человека. И хоть на старости лет я не буду одна-одинешенька.
— Не можешь ты выйти за него! Не можешь ты стать женой отвратительного, жирного старика!
— В наши годы, Филипп, о любви не думают. Я отношусь к нему с большой симпатией, он был ко мне очень внимателен во время твоей болезни.
— Это отвратительно!
Странный оборот принял их разговор — первый раз в жизни говорил Филипп таким тоном с матерью. Он чуть ли не кричал на нее!
— Если я откажу ему, я потеряю прекрасный случай сделать много добра… Будучи женой депутата, чего только я не смогу достигнуть… — Она заплакала. — Но я откажу ему… Я порву с ним, если только ты не покинешь свою престарелую мать. Ты ведь мой единственный сын, и я так надеялась, что ты станешь одним из великих мужей церкви, ведущих христиан по стезе добродетели.
— Оставь мама. Не стоит об этом говорить. Это еще не все, — прибавил он после паузы, — я больше не буду жить с Наоми. Помнишь, я говорил тебе, когда был болен.
— Филипп! Послушай, Филипп!
— Нет, нет! Я буду навещать ее… и детей. Но жить с нею, — нет, ни за что!
— Но что подумают люди?
— Можешь им сказать, что у меня ночная работа. Никто, кроме тети Мабель, не узнает, где будет жить Наоми. Никто не увидит, когда я прихожу и ухожу. Эта квартира — на Фронт-стрит.
— На Фронт-стрит! Да ведь это у самой Низины. Что ты наделал!
— Ах ты, господи! Неужели ты не можешь понять, мама: с этой минуты я начинаю жить так, как нахожу нужным. Я должен, наконец, выбраться из этой путаницы, понимаешь, — должен!
Он порывисто вскочил на ноги и надел шляпу.
— Филипп, спросила Эмма, вытирая глаза, — куда ты идешь?
— Иду купить себе одеяло.