Наоми явилась рано и, открыв дверь своим ключом, зажгла газ и села за пианино. В квартирке на Фронт-стрит не было рояля, поэтому она немедленно начала играть, чтобы размять пальцы и наверстать потерянное. Музыкальности в ней не было ни на грош, но музыка служила для нее тем, чем вино является для известного склада людей: музыка распахивала настежь двери той тюрьмы, в которой вечно были заключены ее эмоции. Играла она с каким-то ожесточением, извлекая из несчастного инструмента каскады резких, трескучих звуков и ничуть не смущаясь диссонансами и причудливыми гармоническими узорами. Сегодня она играла наизусть один за другим свои любимые гимны, перейдя, под конец, к самому излюбленному — «Господь предвечный», всегда несказанно ее волновавшему. Сочные, ликующие звуки этого гимна наполняли ее душу героическими чувствами. Она почему-то воображала себя варварской царицей, в роде царицы Савской, верхом на слоне, окруженной телохранителями и слугами. При этом царица Савская оказывалась странным образом похожей на сильно раскрашенную блондинку, виденную ею однажды на улице, когда прибывший в город цирк устроил шествие по городу. Блондинка восседала на слоне и рекламировалась в качестве премированной красавицы, получившей приз в десять тысяч долларов. Но, заканчивая «Господа предвечного», Наоми неизменно испытывала меланхолический упадок духа и угрызения совести от сознания своей порочности. После таких музыкальных оргий окружающий мир становился еще безотраднее и невыносимее.
В этот вечер Наоми изливала в звуках все бурные переживания последних дней, — всю свою ненависть к Эмме, весь страх перед новой фазой своей жизни и, больше всего, свои страстные, наполовину порочные чувства к Филиппу. Громкими, гулкими от неумеренного пользования педалью звуками она говорила о том, чего ни за что в жизни не выразила бы словами, — о том, как при виде стоявшего у колыбели мужа у нее закружилась голова от горячего, сладострастного чувства, о том, как иногда она едва сдерживала желание упасть перед ним на колени и биться головой об пол от горя, о том, как она просыпалась среди ночи и ломала руки, жаждавшие коснуться его лица и мягких черных волос. И в звуках гимна все мечты ее облекались в плоть и кровь. Она на самом деле была царицей Савской, а Филипп — ее возлюбленным, в одежде воинов Моисея, возвращающихся (на хромолитографии) из Земли Обетованной. А иногда, в особенно порочные мгновения, она представляла себе Филиппа таким, каким видела его в ту ночь, когда гремели там-тамы, а он, полунагой, стоял у догоравшего костра. — Таким она видела его сегодня. И желая как можно дольше не расставаться со своим страстным, пьянящим чувством, она во второй раз сыграла и спела гимн своим громким деревянным голосом.
Наконец, последняя нота, удлиненная энергичным нажатием педали, замерла в воздухе. Наступила мучительная реакция. Разбитая и обессиленная, Наоми уронила голову на клавиши. Слезы душили ее, но нельзя было плакать, потому что каждую минуту могли прийти. И вдруг чья-то рука коснулась ее плеча и знакомый голос произнес:
— Это было великолепно, миссис Даунс! Такая музыка приближает человека к богу.
Голос принадлежал преподобному Кэстору. Неслышно вошел он в комнату и, сидя в углу, слышал, как она оскверняла святость гимна своими плотскими чувствами. Она пыталась овладеть собой и, потупясь, украдкой вытерла слезы и высморкалась. Но это не помогло: когда она подняла голову, Кэстор увидел явные следы слез. Она покраснела от стыда, и румянец сделал ее почти хорошенькой.
— Что с вами? Вы плакали?
— Да… — она запнулась и покраснела еще сильней. — Да… я не могу себя побороть. От этого гимна я всегда плачу.
Костистая, тяжелая мужская рука легла ей на плечо.
— Не надо плакать, миссис Даунс… Не надо плакать. Ведь гимн этот — такой радостный.
«Она выглядит, — думал он, — такой молоденькой, такой жалкой и несчастной. Если б можно было утешить ее, посадить к себе на колени, как ребенка…».
— Я смотрел на ваше лицо, пока вы пели, — сказал он. — Прекрасное, одухотворенное лицо, полное радости, ликования и экстаза… лицо человека, озаренного видением.
«Я порочна, страшно порочна», думала Наоми. Но вслух она неожиданно для себя сказала:
— О, я так несчастна!
— Но почему, Наоми?
Он нечаянно назвал ее по имени — и испугался. Мысленно он всегда называл ее так, словно она была его дочкой, и вот мысль неожиданно претворилась в слово. Он понял, что это слово не осталось незамеченным ею, потому что она покраснела и избегала его взгляда. Его вопрос остался без ответа.
— Миссис Даунс… извините меня за… это. Это значит только, что я… что я… одним словом, я всегда думаю о вас, как о Наоми, потому что вашу свекровь я называю миссис Даунс.
— Я понимаю, — ответила она, глядя в сторону. — Ничего, пожалуйста, называйте меня так, если хотите, но только не в присутствии других. Может быть, я буду чувствовать себя тогда не такой одинокой…