Это чувство сменилось неясным страхом, когда он вошел в ворота парка. Черные тени от голых, мертвых деревьев лежали поперек аллеи. Холодное безмолвие царило кругом. Разбросанные там и сям статуи, — Книдская Венера, Аполлон Бельведерский, чугунный Эрос — покрылись шапками смерзшегося снега. Высокие, узкие окна замка были закрыты шторами и темны. Только в угловом окне виднелись полоски света. Там, может быть, Лили Шэн с минуты на минуту ожидала кончины матери.
В конюшне стояла тишина, нарушаемая только стуком копыт старых лошадей в их стойлах. Печка у Филиппа в комнате еще топилась. Уютная теплота исходила от нее. Голая, пустая комната была мила сердцу Филиппа. Впервые за всю свою жизнь он чувствовал себя дома. Эта комната была для него монашеской кельей, лишенной всего, что может отвлечь человека от созерцания великой тайны.
Не зажигая лампы, Филипп стоял у окна, потрясенный красотой развернувшейся перед ним картины. Вдали, под тенью одного из семи холмов, горело ярким заревом пламя доменных печей завода «Юпитер». Мысленно он представлял себе до мельчайших деталей все, что там происходит, — согнутые спины почерневших от копоти людей, пляшущие на стенах тени, пылающие зевы печей, сердитое шипенье и клокотанье расплавленного металла.
Остальные мастерские и заводы были попрежнему погружены во мрак. Только там и сям, как красные глаза спящих в бархатной темноте гигантов, горели зажженные сторожами костры. Изредка тишину прорезывал дикий вопль локомотива, и у подошвы холма мелькала длинная, освещенная изнутри змея поезда.
Филипп вдруг почувствовал радость от того, что он один, ибо одиночество вливало странный покой в его душу, тот покой, что впервые познал он в Мегамбо, бродя на рассвете на берегу озера. Все его горести и несчастья ушли куда-то в бесконечную даль. Никто, даже Мэри Конингэм, никто не существовал для него в этот миг. Да, даже Мэри Конингэм… Равнодушно повторял он ее имя. Даже Мэри не могла смутить его неземной покой. Словно тело его исчезло и остался один бесплотный дух. Долго, бесконечно долго, казалось ему, стоял он у окна.
Вдруг он очнулся. Одиночество было нарушено, — в парке кто-то бродил под холодным сиянием луны. Он всмотрелся внимательней и увидел, что это женщина с непокрытой головой, закутанная в меха и ничуть непохожая на призрак. Она ходила взад и вперед по опустошенному, мертвому английскому садику, тоже населенному тенями, тенями лаванды, мяты, гвоздики, примул, — давно погибших цветов, убитых ядовитой копотью заводов.
Он догадался, кто эта женщина. Это, конечно, Лили Шэн, вышедшая из душных, мрачных комнат подышать морозным воздухом. Вскоре она круто повернула и, пройдя по глубокому снегу, скрылась в дверях огромного, темного дома.
Филипп улегся на железную койку. Но заснул он только под утро. Долгие, долгие часы ночи он провел без сна, уставившись в узор на потолке, нарисованный теплым отсветом печки. И постепенно он понял, что целый новый мир родился в нем, мир, который принадлежал ему одному, в который никто не мог проникнуть. Этот мир возник в тот час, когда он стоял у окна, озаренного равнодушным светом луны. Он уснул спокойно, зная, что на время избавился от Наоми, от Эльмера, от тети Мабель, ото всех, даже от своей матери.
А на следующий день, около полудня, Юлия Шэн уснула сном, от которого ей не суждено было проснуться. Старый Эннери принес это известие Филиппу, плача как ребенок.
— Это конец, мистер Даунс, конец, говорю я вам. Все кончено, и я сам, наверное, не долго протяну. Теперь все будет по-другому.
Весь этот день Филипп провел перед мольбертом, стиснув зубы и работая, как бешеный. Но все его попытки перенести на полотно то, что видел он накануне в мертвом парке и в безмолвной пустыне заводов, были тщетны. Когда стемнело и поневоле пришлось прервать работу, на полотне виднелись только бесформенные пятна.
В восемь часов вечера Филипп пошел дежурить на Фронт-стрит, так как у Наоми была спевка.
Спевки происходили в здании церкви в той комнате, где по воскресеньям занимались дети не старше шестилетнего возраста. Большая, унылого вида комната была украшена хромолитографиями на библейские темы. По середине полукругом стояло дюжины две крохотных стульчиков, заменявшихся в дни спевок стульями для взрослых членов хора.