В моей школьной жизни произошли значительные изменения. Успеваемость моя заметно выросла. Я и раньше хорошо училась, но вдруг стала просто одержима учебой. Читала запоем все учебники, даже математика, которая раньше давалась с трудом, стала понятной и простой, как слова любовной песни. И больше всего, конечно, нравились мне литература и немецкий язык. Я знала, что выучу его и смогу разговаривать с Хайнцом.
А Хайнц все не оставлял попыток узнать мое имя и был очень настойчив. Но я побоялась назваться и прошептала ему имя подружки. Помню, что он обрадовался тогда, как ребенок.
Моя подружка Ленка упрекала меня, что я стала скрытной и неразговорчивой. Мы жили рядом и всегда были неразлучны. Наши матери тоже дружили и отмечали, что Ленка старается подражать мне: и одевается так же, и волосы заплетает как у меня. Подружка все бегала за мной, пытаясь выведать мою тайну. Однажды это у нее получилось. Она подсмотрела, как я передаю сверток с завтраком пленному врагу, и о моем поступке стало известно в школе и в нашей деревне. Школьные друзья объявили меня предательницей и постепенно перестали со мной водиться. Я пыталась не обращать на это внимания, но вскоре начались оскорбления и преследования. Раз, когда я возвращалась домой, за мной погнались городские ребята из дворов, расположенных рядом со школой. Они загнали меня в глубокую лужу и вываляли в грязи. Ленка все это видела и, хотя пожалела меня, помочь не посмела.
Родители тоже почувствовали неодобрение и косые взгляды соседей. Не стерпев постоянного недоброжелательства, мама устроила скандал. Она, обычно всегда занятая хозяйством и потому молчаливая, неожиданно резко и раздраженно вошла со двора в горницу в тот момент, когда я готовила задания по немецкому, и стала кричать, что я позорю семью и что из-за немцев все наши беды и страдания. Я никогда не видела ее такой, в ужасе и оцепенении смотрела на ее гневное лицо и, только когда она замахнулась на меня рукой, чтобы ударить, тоже закричала: «Мама! Он такой же, как Женя! Ты не понимаешь, он совсем такой, как Женя!» Мама зарыдала и опустилась на стул. А я тоже плакала, обнимала ее, гладила по голове и шептала: «Прости меня, мама. Я больше так не буду».
Очень долго я не была в лагере немцев. Да и в школу перестала ходить. А вскоре папа устроился в железнодорожные мастерские и перевез нас жить в Уфу. Перед отъездом мне снова захотелось повидаться с Хайнцом. Я пробралась к нему украдкой вечером без всякой надежды свидеться, так как встречались мы раньше только рано утром. Но он ждал меня. Я сказала, что мы уезжаем, и, наверное, он понял, потому что был очень грустен. Он тоже что-то нежно отвечал мне на своем певучем наречье, а на прощанье перекинул мне небольшой сверток. Дома я развернула его. Это была золотая брошка в виде змейки, а на змейке было выгравировано имя моей подружки.
Ох и дура же я была! Ох и дура! Разумеется, я не могла показать этот подарок дома, а пошла и все рассказала Ленке, и оставила брошку ей в подарок, попросив: «Ты не бросай больше в него ничем, пожалуйста!»
Колеса стучали, раскачивая вагон, и несли нас к родному краю. А бабушка достала откуда-то потертый конвертик советских времен и, бережно его разглаживая, продолжила свой рассказ.
— Больше мне так и не удалось свидеться с Хайнцом. Несколько недель спустя их лагерь расформировали, а пленных перевели на новое место. Только через пятнадцать лет, во времена Хрущева, когда это стало возможно, я начала искать Хайнца, хотя даже фамилии его не знала. К тому времени я окончила институт по специальности «Немецкий язык», отработала положенный срок в школе, а затем неожиданно получила предложение преподавать язык партийным работникам. Среди моих учеников были достаточно влиятельные люди, которые помогли навести справки в архивах. В списке пленных, размещавшихся в пятом лагере, нашлось несколько Хайнцов, но только один из них по возрасту мог быть моим. Почти без всякой надежды я написала письмо в немецкое посольство с просьбой узнать о судьбе близкого мне человека, и каково же было мое удивление, когда через несколько месяцев получила телефон и адрес его отца.
Мне удалось дозвониться. Помню, как сильно волновалась и сбивчиво пыталась объяснить, кто я такая. Отец Хайнца тоже был взволнован и отвечал, что рад моему звонку, что сын рассказывал ему обо мне. Он долго благодарил меня за то, что я помогла его сыну выжить в плену, а потом сообщил его адрес. Хайнц к тому времени был женат и вместе с женой и двумя детьми жил в небольшом университетском городке на берегу Балтийского моря.
Я написала ему. И хотя ответного письма не получила, жила долгое время с тайной мечтой о встрече. Я так привыкла думать о нем, что каждый день представляла, будто разговариваю с ним. Рассказывала ему о своей жизни, делилась радостями и печалями. Как сумасшедшая. А временами писала письма, которые уходили в далекую страну, убившую моего брата и забравшую моего возлюбленного. Часто ругала себя за то, что брата я так и не разыскала, а вот на чужом человеке помешалась совсем.
