Все замолчали. И некоторое время пили молча. Кто водку, кто чай. Я вообще не очень люблю из вежливости и принужденно поддерживать беседу с попутчиками. Обычно или слушаю рассказчиков, или думаю о чем-то своем. Поэтому небольшая компания разваливалась прямо на глазах. Замахнув очередную дозу, полупьяная часть нашего купе вышла перекурить. Мы с бабушкой продолжали неторопливое чаепитие. И тут она, до сих пор молчавшая, заговорила.
— В Германии необыкновенно чистые туалеты. Настолько чистые, что даже не знаешь, куда сходить. Боишься запачкать. Хочется выйти во двор по нужде. Но и там такой порядок, что удивляешься.
— А вы откуда знаете, как в Германии, бабушка?
— Да ведь я оттуда и еду.
— Были в гостях у детей? — догадался я.
— Нет, искала свою любовь.
— Любовь в Германии?
— Да. Я поняла теперь, что это была любовь, но я ее не узнала. Да и откуда было мне знать — мне, четырнадцатилетней послевоенной девчонке, — что она бывает такая.
Стучали колеса. Под их размеренный стук за окном проносились картинки наступившей осени, и казалось, это перелистываются страницы прошедшей человеческой жизни.
— Ох и дура же я была! Ох и дура!
Бабушка задумалась, переживая про себя нахлынувшие воспоминания.
— После войны у нас в Черниковке появились лагеря с пленными немцами. Они строили какие-то объекты, в том числе и дома. Бараки, где жили пленные, были огорожены колючей проволокой, и находились они как раз на половине пути в школу, куда мы, дети нескольких близлежащих деревень, ходили пешком. Детей после войны было много, и ходили мы все вместе.
Немцев, конечно же, не любили: почти у всех в семье были погибшие и пропавшие без вести. Если вдруг удавалось увидеть зазевавшегося фрица, то его закидывали камнями, которые как мальчишки, так и девчонки готовили заранее. Так мы пытались мстить. Да и в школе самым нелюбимым предметом был немецкий язык. Учительницу «немку» ненавидели, а язык откровенно никто не учил. Воспитательные беседы директора ни к чему не приводили. И я до сих пор удивляюсь той выдержке, которая позволяла учительнице проводить уроки.
Однажды, подкравшись к баракам, мы увидели двух немцев — старого и молодого, — которые курили и тихо разговаривали на ненавистном нам языке. Выскочив из-за укрытия, мы стали забрасывать их камнями. Мальчишки били из рогаток. Старик с криками скрылся, а молодой почему-то не стал уворачиваться от камней и неторопливо направился к нам. Ленка, моя подружка и соседка по дому, в ужасе завизжала и бросилась бежать. Все остальные сделали то же. А я испугалась так сильно, что не могла сдвинуться с места, потому что он шел прямо ко мне, глядя мне в глаза, и еще потому, что его серьезное по-детски веснушчатое лицо напомнило мне старшего брата, пропавшего на войне. И такие же рыжие, коротко стриженные, но забавно торчащие во все стороны волосы. И походка тоже его. Вот он сейчас подойдет ко мне, подергает шутливо за косички и скажет: «Ага! Попалась! Зачем на базаре кусалась?» И сам же рассмеется довольный, да так заразительно, что все, кто его смех услышит, тоже разулыбаются.
Немец остановился у заграждения и заговорил со мной. Я вслушивалась в его речь, но, конечно же, ничего не понимала. Помню только свое удивление тому, что это не был тот грубый гортанный язык, который мы привыкли слышать на уроке и в фильмах про войну, — речь его была певучая и необычайно красивая, словно я услышала нежный рокот моря, которого до сих пор никогда не видела.
Оцепенение мое прошло. И тогда я достала из сумки сверток с завтраком, который приготовила мне мама, перекинула через ограждение и убежала. Весь день не выходил у меня из головы этот веснушчатый немец, да и всю ночь я почти не спала, думала только о нем и вспоминала его тихий голос.
А утром я наврала подружкам, что проспала, и пошла в школу чуть позже, потому что тайно надеялась увидеть нового знакомого. Удивительно, но он оказался на том же самом месте и помахал мне рукой так, будто ждал меня. Я снова бросила сверток с завтраком и убежала, хотя он и пытался меня окликнуть. Так продолжалось долго, около месяца, прежде чем я осмелилась задержаться и чуть постоять рядом с заграждением, за которым находился он. Я не понимала его речи. Кажется, он спрашивал, кто я и как меня зовут. Только помню, как сердце мое билось сильно-сильно и как хотелось погладить его руку с продолговатым шрамом, идущим от большого пальца. Я украдкой заглядывала ему в глаза и почему-то не могла понять, какого они цвета, а когда он отворачивался, видела на голове две макушки — такие же, как у моего брата. Я и называла его про себя Женей, как брата, хотя и поняла, что зовут его Хайнц: он часто называл себя так в надежде, что и я назову свое имя, но я молчала. Ох и дурой же я тогда была!
