Хорошие солдаты полностью

Военным, которого он уважал, наверное, больше всех, был, признался он, Филип Канту, который завербовал его в армию. Марчу тогда было девятнадцать, позади у него было жуткое детство в неблагополучной семье. В батальоне это была не такая уж редкость: один солдат, у которого вся семья сидела в тюрьме, говорил, что брат совершенно серьезно сказал ему перед отправкой в Ирак: «Хорошо бы тебя там убили». Марч, не видя для себя после школы никаких перспектив, забрел как-то раз в вербовочный центр в Сандаски, штат Огайо, но вербовщик там был такой пожилой и мрачный, что Марч встал и ушел. Через несколько месяцев, по-прежнему не видя перспектив, он пришел опять, и вместо мрачного вербовщика там теперь сидел Канту, двадцатитрехлетний и недавно из Ирака. Они в тот день поговорили обо всех перспективах, какие предоставляет армия, и, впервые почувствовав, что у него есть кое-какие возможности в жизни, Марч начал заглядывать туда несколько раз в неделю. С каждым посещением он все сильнее воодушевлялся, и со временем они с Канту сблизились. «Ты совершенно не обязан дружить со своим вербовщиком, — сказал он, — но мы дружили». Они начали ходить вдвоем перекусывать, немножко вместе тусовались, и однажды, когда Марч зашел к Канту домой, тот показал ему фотографии, сделанные в день, когда спецназ вытащил из укрытия Саддама Хусейна. Оказалось, что Канту тогда был там, не в самой этой яме, но около ее края, и про это написали в их городской газете. Статья называлась «ЖИТЕЛЬ САНДАСКИ УЧАСТВОВАЛ В ПОИМКЕ САДДАМА», и в ней были приведены слова жены Канту: «Наши правнуки будут слушать рассказы о том, как он взял в плен Саддама», слова его матери, что она стольким людям звонила по телефону, что у нее заболело ухо, и слова его сестры: «Я очень-очень горжусь; я сестра, по-настоящему гордая своим братом». «Он говорил мне, что такого братства, как на войне, больше нигде нет», — сказал Марч, и решение было принято. Девятнадцатилетний юноша из неблагополучной семьи сделал свой выбор. Он вступил в армейское братство, прошел начальную подготовку, был отправлен в Форт-Райли в батальон 2-16 и только прибыл на место, как, вся в слезах, позвонила его мать с известием, что Филип Канту погиб. И это была правда. Погиб. Та сторона войны, о которой он не рассказал Марчу, взяла над ним верх, и в городской газете появилась новая заметка, которая начиналась так: «Утром в субботу умер житель нашего города, военный, чье подразделение в декабре 2003 года участвовало в захвате Саддама Хусейна в Ираке. Двадцатичетырехлетний сержант Филип Канту покончил с собой». И вот теперь, тринадцать месяцев спустя, Марч был в Ираке, сидел с красными глазами и розовым пузом, неспособный уснуть из-за того, что видел днями и ночами, видел открытыми и закрытыми глазами. Что же он видел?

— Фотографии, — сказал он.

Как будто фотку мне там показывают: Харрелсон в огне. Вижу прямо сейчас и не могу выкинуть из головы.

Вижу, как стреляю в этого типа. И стоп-кадр такой: он с дыркой в голове, но еще не упал, на полпути к полу.

Вижу девочку, лицо этой девочки. Я знаю, многие говорят, мол, плевать нам на этих людей, и все такое, да и мне на них плевать — и все-таки не плевать, и то и то, не знаю, как это понимать. Да, они не хотят сами себе помочь, они нас взрывают, да, это плохо, но и другое плохо: девочка, ей столько же лет, сколько моему младшему братишке, видела, как я прострелил человеку башку. И какая разница, откуда она — из Ирака, Кореи, черная, белая, — по-любому маленькая девочка. И она видела, как я его застрелил.

Вижу, как я иду к машине, голову опустил, автомат в одной руке, вокруг не смотрю, про безопасность не думаю, ни про что не думаю. Просто иду к машине.

— Слайд-шоу какое-то в голове, — сказал он. — Как это понимать?

За несколько дней до всего этого, примерно тогда же, когда президент Буш, выступая в Нэшвилле в отеле Gaylord Opryland Resort, говорил, что оптимистически смотрит на ход войны, Козларич в своем кабинете давал интервью армейскому историку, который ездил по Ираку и спрашивал командиров о «большой волне».

— В чем, по вашему мнению, мы не преуспели? — прозвучал один из вопросов историка.

— Задача, которая перед нами поставлена, она, вы знаете, не из каких-то там неразрешимых, — сказал ему Козларич, а затем попытался отшутиться: — В данный момент могу пожаловаться только на то, что порой случаются перебои с некоторыми сортами мороженого.

Теперь, несколько дней спустя, он был в доме молитвы, куда плотно набились его солдаты, придя на поминальную службу, которая окончилась так называемой последней перекличкой.

— Сержант Джабинвилл! — выкликнул сержант.

— Здесь, первый сержант, — отозвался Джабинвилл.

— Рядовой первого класса Девайн! — выкликнул сержант.

— Здесь, первый сержант, — отозвался Девайн.

— Рядовой первого класса Харрелсон! — выкликнул сержант.

Молчание.

— Рядовой первого класса Джеймс Харрелсон! — выкликнул он.

Молчание.

— Рядовой первого класса Джеймс Джейкоб Харрелсон! — выкликнул он.

Невыносимое молчание длилось и длилось, пока его не расколол резкий звук салюта.