В Нэшвилле президент Буш сказал: «Я настроен оптимистически. Мы добьемся успеха, если нам не изменит выдержка».
Здесь, выходя цепочкой из дома молитвы, солдаты возвращались к своим особым вариантам выдержки:
Мейз — к своему амбиену;
Хамел — к своим перестановкам койки и шкафа;
Бейли — к своим хождениям по территории;
Уилер — к своим «ну почему»;
Марч — к своему слайд-шоу.
А Козларич, тоже красноглазый сейчас, вернулся в свой кабинет.
Мы даем жару.
22 сентября батальон 2-16, расквартированный в Рустамии, посетил четырехзвездочный генерал Дэвид Петреус, командующий всеми американскими силами в Ираке и архитектор «большой волны».
— Недурненько! — сказал Козларич, осматривая перед самым приездом Петреуса второй этаж своего командного пункта, где солдаты все утро наводили лоск. Здесь Козларичу предстояло отчитаться перед Петреусом о том, чего батальону удалось достичь. Он никогда раньше не отчитывался перед четырехзвездочными генералами и поэтому немножко нервничал.
На столе, покрытом вместо скатерти зеленой госпитальной простыней, были булочки, печенье и свежие фрукты.
— Простынка новенькая, — заверил Козларича один из солдат. — Утром только получили от снабженцев.
В кофейнике был приготовлен свежий кофе, в миске со льдом лежали банки с прохладительными напитками, среди которых, заметил Козларич, не было диетической колы.
— Он только ее и пьет, — сказал он, внимательный, как всегда, к деталям, и солдат бросился искать диетическую колу.
Длинный трехсекционный стол для совещаний, за которым Козларич проводил заседания командного состава, разделили и поставили в форме П. Петреусу предстояло сидеть во главе стола, и там поместили табличку с фамилией, положили новую авторучку и новый блокнот, поставили бутылку с водой, бутылку с соком и кофейную кружку, из которой торчали церемониальные американские флажки.
Все было готово.
— Не так уж много способов сделать из дерьма конфетку, — заметил Каммингз, и с этим напутствием Козларич отправился встречать Петреуса, чтобы привезти его в свой командный пункт.
Порой даже в Ираке случались хорошие дни. Когда Козларич подъехал к базе с Петреусом, день выглядел одним из таких. Температура — ниже тридцати пяти по Цельсию. Небо чудесное, голубое, без пыли. В воздухе не пахло ни дерьмом, ни горящим мусором. Чувствовался лишь сравнительно приятный химический аромат — он шел от переносных туалетных кабинок недалеко от места, где Петреус остановился пожать руки нескольким солдатам, отобранным, чтобы его встречать, и стоявшим в шеренгу по стойке «смирно».
Петреус и Козларич вошли в командный пункт, где до этого побывала ищейка и не нашла бомб-ловушек.
Они поднялись по лестнице, где была выметена пыль, влетавшая сквозь щели в стенах при каждом близком взрыве.
Они вошли в комнату совещаний, и Петреус сел на вычищенный до блеска стул с высокой спинкой. Козларич занял соседнее место, поблизости расположился Каммингз. Дальше расселись младшие офицеры. Все смотрели на Петреуса, который, не обращая внимания на булочки, печенье, кофе, диетическую колу, ручку, блокнот и флаги, потянулся за виноградиной.
Кинул ее в рот.
— Ну хорошо, — сказал он, жуя. — Валяйте, Ральф.
Дэвид Петреус был на тот момент одним из самых знаменитых людей на свете. Он только что вернулся в Багдад из поездки в Соединенные Штаты, где отчитывался перед конгрессом по поводу «большой волны». Этого события ждали все лето, ждали исступленно, и к тому времени, как он вышел на трибуну на Капитолийском холме, о нем столько всего написали, его так часто подвергали анализу, изображали в том или ином ракурсе, превращали в политическую фигуру, что он уже не был просто генералом. Он поистине сделался лицом иракской войны, ее знаменитостью, ее звездой.
