— Иззи! — крикнул Каммингз, уже понимая, что не угадал. Он бегом бросился к семье, другие военные взяли девочку и положили на носилки. Она начала плакать. Они пронесли ее через ворота, не останавливаясь. Бегом они доставили ее в медпункт, и, когда за ней закрывалась дверь, она по-арабски прокричала что-то отцу, которому было велено оставаться в прихожей.
Иззи сел там в углу. Каммингз стоял рядом.
— Это была бомба в машине? — спросил он, помолчав.
— Нет, сэр, — ответил Иззи. — Две бомбы в двух машинах.
После этого он ничего больше не говорил, пока в прихожую не вышел один из врачей и не сказал, что с его дочерью все будет хорошо.
— Спасибо вам, сэр, — только и смог выговорить Иззи, и, не способный ничего больше сказать, он кивнул, вытер глаза и последовал за врачом в операционную, где увидел свою иракскую дочь в окружении американских врачей и санитаров.
Что гласят правила?
В тот момент никого, похоже, это не волновало — ни врачей, ни Иззи с семьей, ни Каммингза, который стоял ровно на том же месте, с которого он смотрел, как умирает Кроу. Теперь он снова стоял и снова смотрел.
Повреждения, которые получила девочка, были серьезными. Глубокая рана на щеке, и, что еще хуже, что-то глубоко вошло в лобную кость около виска. Иззи взял ее за руку, а врачи туго запеленали ее в простыню — так, чтобы она не смогла высвободить руки. Ее мать закрыла глаза. Врачи наклонились над ней. Операция заняла некоторое время, и в худший момент девочка не смогла удержаться и закричала, но вот уже врачи показывают ей то, что они извлекли: толстый осколок стекла почти в два дюйма длиной.
Осколок вышибло из окна квартиры, которой больше не существовало, в районе Багдада, который оглашали в тот вечер звуки скорби.
Но здесь, на ПОБ, раздавались иные звуки: мать, чей дом был разрушен, целовала лицо дочери, отец, чей дом был разрушен, целовал ей руку, девочка, чей дом был разрушен, сказала по-арабски что-то такое, что вызвало улыбку на лицах ее родных, а Каммингз — тот тихо произнес по-английски:
— Мать честная, мне ни разу так хорошо не было с тех пор, как я попал в эту дыру.
Из-за комендантского часа они переночевали на ПОБ в пустом трейлере, который Каммингз для них нашел. Он предложил отвести их в столовую, но, хотя они давно ничего не ели, Иззи твердо сказал, что они не голодны. «Мы вам принесем мороженого. Мы вам еды принесем», — настаивал Каммингз, но Иззи вежливо отказался. Постельное белье он, правда, взял, и среди ночи они со смущением использовали его, чтобы привести трейлер в порядок после того, как дочку затошнило и вырвало. Больше они ничего не приняли, и, когда Каммингз вскоре после рассвета к ним постучался, они уже ушли.
Они хотели поскорее попасть домой и увидеть, чего они лишились. Оказалось — почти всего. Одежды. Мебели. Молитвенных ковриков. Генератора. Пластиковых емкостей, где они держали питьевую воду, поступавшую от насоса на крыше. Осталась оболочка квартиры с выбитыми окнами и закопченными стенами, но податься им больше было некуда, и они продолжали жить там же — в заброшенном, жутком здании. Из двадцати пяти погибших шестеро были их соседями, в том числе мальчик одного возраста с раненой дочкой Иззи, которому нравилось общаться с Иззи, говорить с ним о футболе.
— Марвин, — вспоминал однажды Иззи, когда вернулся на ПОБ. — Его мать была христианка. Славный был мальчик.
Когда взорвались бомбы, Марвин был на крыше их четырехэтажного дома — вероятно, хотел набрать воды или освежиться ветерком в жаркий летний день, и от сотрясения он не удержался на крыше, упал. Он лежал прямо перед входной дверью, и люди, видя его, не хотели идти мимо и не шли из дома, хотя немалая его часть была в огне. Иззи вспоминал, что его жена кричала: «Пожалуйста, кто-нибудь, перенесите Марвина!» — но никто не хотел, потому что все очень любили мальчика. Наконец один из его дядьев бросился к нему, прикрыл его тело одеялом, и после этого люди стали выбегать на улицу.
