— Или пойти купить ему машину и разделаться с этим, и тогда, по крайней мере, я поеду обратно в Ирак с чистой совестью, буду знать, что, когда я был дома, я совершил правильный поступок.
И я купил ему пикап за семнадцать тысяч.
— Ух ты, — сказал Каммингз.
— Дай расскажу, как я это сделал, — продолжил Уоддел. — Замечательно. Устроил ему сюрприз. Нашли мы, значит, этот пикап, поездили на нем, а потом пару дней была пауза, я за это время все оформил, пока он был в школе. И вот настал день, когда можно было ехать подписывать, — я все подготовил по телефону, — и говорю ему: «Джои, поехали опять в этот магазин „Тойота“, посмотрим, стоит ли там еще этот пикап». Он мне говорит: «Да какой в этом смысл? Все равно мы не сможем его купить. Мы ведь уже про это говорили. Слишком дорого». А я ему: «Поехали, потолкуем с ним. Может, уговорим на пятнадцать тысяч вместо семнадцати». И вот мы приезжаем, а пикап переставили, чтобы мне удобнее было его забрать. Подходим к одному из продавцов — этот меня не знал. Я спрашиваю: «Что с этим серым „доджем“?» — «Вы знаете, кто-то пришел сегодня утром и купил его». Ну-у-у, ты бы видел лицо Джои! «Я же говорил тебе, папа! Я же говорил тебе, что его уже купили! Говорил!» Я ему: «Давай войдем внутрь, найдем того человека и узнаем, что и как». Входим — и этот маленький сразу к нам подбегает. «Здравствуйте, мистер Уоддел, как поживаете, трали-вали…» Я ему говорю: «Я слышал, вы продали сегодня пикап, который вон там стоит?» Он отвечает: «Да, продали. Мы
Вот как мы заимели этот пикап.
— Потрясающе! — сказал Каммингз.
— Неплохо вышло, — сказал Уоддел.
— Я потратил семь тысяч, — сказал Джей Марч, только что вернувшийся из отпуска и опять сидевший под деревом, с которого свисал мешок с ядом и дохлыми мухами.
— Хорош брехать, — сказал сержант, который сидел рядом.
— Правду говорю, — сказал Марч и стал описывать свои занятия после того, как ему исполнился двадцать один, прошла поминальная служба по Джеймсу Харрелсону и он отправился домой в Огайо на поиски новых слайдов для продолжающегося слайд-шоу у него в голове. — Первым делом я взял полторы тысячи долларов и повел моих двоих братишек в торговый центр, — начал он, но потом поправился: самое первое, что он сделал, — это снял на парковочной площадке у аэропорта военную форму и надел шорты и футболку, которые привезли ему братья. После этого они поехали в торговый центр. Ходили там три часа и покупали все, что хотели, распродажа или не распродажа, как будто вдруг заделались богатыми; он купил себе новые брюки, рубашку и спортивные туфли, всё белого цвета, белоснежное, потому что он хотел почувствовать себя чистым.
Из торгового центра он поехал домой, где его ждала вся прочая родня, и начались расспросы. «Что вы там делаете?» — спросили его. «Ну, выходим с территории…» — начал он и, плохо понимая, как это описать, стал вместо рассказа показывать им фотографии. «Хамви» Харрелсона в огне. «Хамви» Крейга сразу после того, как он погиб. Иракские дети в Камалии.
— И моя бабушка в слезы, — сказал Марч. — Про погибших-то она знала, но тут она увидела, каково здесь живым. Траншеи с дерьмом и все такое. Я показал ей фотку, как «хамви» застрял в траншее с дерьмом, а она спрашивает: это что — ил, слякоть? Я ей объясняю, что это дерьмо, что эти озера по обе стороны — дерьмо и моча, и она не захотела дальше смотреть. Встала, пошла в другую комнату и стала заказывать по телефону мою любимую еду — цыпленка пармезан.
Марч продолжал рассказывать про свой первый день. Он пообедал чудесным цыпленком пармезан, купил свой первый легальный блок из шести бутылок пива, а потом с братом и друзьями отправился в гриль-бар «Янки» на конкурс мокрых футболок.
Он танцевал. Пил пиво. Пил текилу. Пил виски «краун ройял». Потом опять пиво. Потом коктейль «огненный доктор Пеппер». Потом что-то еще:
— Я даже не знаю, что это, на хер, такое было: они вскипятили что-то на огне и подлили в пиво.
Он танцевал с девушкой и сказал ей, что приехал в отпуск из Ирака, потом танцевал с другой и ей тоже это сказал. На нем были его новая белая рубашка, белые брюки, белые туфли, и ему было хорошо, легко, он был, конечно, пьян, дико пьян, но все же не настолько, чтобы не услышать, как выкликнули его имя и попросили выйти на сцену.
