На футбольном матче в Лужниках, среди ревущей, торжествующей многотысячной толпы, и враждебной и слитной в минуту, когда забили гол, я вдруг перестала замечать, что делается вокруг. Я подумала, как ошибалась, когда считала, что старость это м о и болезни, м о и немощи, м о я смерть, а все останутся прежними, какими я застала их в юности. Старость — это пустыня, и я в ней одна.
Мне стало страшно. Показалось, что дни сделались короче, что чего-то не успею.
Теперь я просыпалась на рассвете. Стала больше работать. Появились новые страсти — страсть к путешествиям, страсть к развлечениям. Появились молодые друзья и новые страхи. Страх показаться смешной, не такой, какой пора уже быть. Ночью я без сил валилась на кровать и засыпала мертвым сном грузчика. И снова вскакивала на рассвете.
И я поняла, что старость — это когда меньше сил, а усилий — больше.
Когда же придет ко мне смиренномудрие и терпение?
У меня хорошая память. Я помню даты, имена, номера телефонов. Если понадобится, могу вспомнить, что было в раннем детстве, если нужно — что случилось полгода назад. Маленькое, ничтожное усилие — и все всплывает. Но есть и другое свойство памяти. За пустым разговором, механической работой, на прогулке невольно и непрерывно вспоминаются минуты, как будто и не имевшие никакого значения в прожитой жизни.
Меня спрашивают:
— Который час?
— Полвторого, — отвечаю.
И вижу: шестиэтажный серый дом на Садово-Кудринской, черная грозовая туча во все небо и белые голуби парят, кувыркаются над крышей. То выше, то ниже, будто дергают их за резинку…
— Надо бы за хлебом сходить…
Петровка. Декабрьская хмурая оттепель, сумерки, под ногами зернистая каша тающего снега цвета кофе с молоком, лиловато-черные толпы в зимней полумгле, и разом зажигаются желтые шары фонарей, неяркие, расплывчатые, с толстыми молочными лучами, растворяющимися во тьме…
— Ксения звонила?
Тяжелое ноябрьское утро сорок второго года. Краснохолмский мост, до странности пустынный. Лоснящаяся, неподвижная, чугунная река. Рыжий битюг с лохматыми кремовыми бабками громыхает телегой по трамвайным путям, из рупора гнусавые голоса: «Зелеными просторами…» И кругом ни души.
Идут вспышки магния, одна за одной, вспыхивают и угасают, чтобы больше не повторяться.
Говорят, у гипертоников постоянный звон в ушах. Так они и живут, не расставаясь со звоном, и постепенно глохнут.
А меня не отпускает гул памяти. Все набегает, набегает прошлое, без начала, без конца, без смысла. Тоже болезнь. И не хочется выздоравливать.
Она высокая, Екатерина Павловна, седые косы в руку толщиной короной на голове. Всю молодость по тюрьмам да по ссылкам, а лицо еще живое, как у молодой, только руки обморожены и пальцы изуродованы подагрой, плохо гнутся.
Кошка прыгнула на стол, заглядывает, что в тарелке.
— Брысь! — прогоняю я ее.
— Оставьте. Это она проверяет, — может, я лучше ем, чем она. Пусть успокоится.
Она ставит посуду на стол, чашка выскальзывает из рук, она подхватывает ее на лету, молниеносно.
— Как это вы ловко! — говорю.
— Большая тренировка. Когда сидела в иркутской одиночке — книг нет, бумаги-карандашей — нет, довольно скучно. И вдруг передача — шоколадные бомбы и два мячика в серебряной обертке. Такой же величины. Я три раза в день в мячик играла. И через спину, и через шею, и через голову, и двумя сразу. Вот, думаю, выйду на волю, поступлю в бродячий цирк и буду из города в город возить нелегальную литературу. Вышла в семнадцатом — и сразу в Питер, к Надежде Константиновне. Сорвалась жонглерская карьера.
Она смеется и тут же спохватывается:
— Что-то вы сегодня невеселая?
— Большие неприятности. Личная жизнь…
— Жизнь — она вся личная. Безличной не бывает. И потом надо, чтобы вокруг вас всем было хорошо.
— Может, всем и хорошо, а мне плохо.
— А все равно начинайте с других. Легче будет.
— Христианство какое-то…
— Это еще не самое страшное. А в общем-то зря я вас назидаю. Вы лучше поплачьте. Я пойду по телефону позвоню, а вы тут поплачьте. Это помогает. Легче становится.
— Что это вы все «легче» да «легче»? Слишком облегчаться опасно. Оторвешься от земли.
— Опасно? Вы в балете бываете? «Летит, как пух от уст Эола…» А какие у танцорок ноги, какая мускулатура! Легкость — это сила.
Старики, как дети, верят в чудо. Выходит, прожитая жизнь не убивает надежды?
Две встречи в один день. Утром в холодной, солнечной ординаторской старичок профессор, затерявшийся между двумя огромными кустами хризантем, еще более желтый и сморщенный от их розового сияния, поучал студентов. Забытые слова — закалы, устои, заветы, клятвы — сплошной «многоуважаемый шкап». И вдруг: «Вы спрашиваете о методе? Метод один — врач должен быть для больного близким человеком. А наука? Наука… при сём прилагается».
Вечером в театральном музее машинист сцены, седой огромный старик, проработавший полвека в одном театре, рассказал о встречах с Гордоном Крэгом.
